Скучаю
—————————————————————————
для вайба, перед тем, как начать читать, включите Ёлка — «Скучаю». это очень важно для ваших эмоций, поверьте💋
—————————————————————————
Через несколько месяцев Варя приехала в колледж как обычно — за пятнадцать минут до первой пары. Февральский ветер трепал волосы, снег хрустел под ногами. Она поднялась на второй этаж.
Аудитория 203.
Она села на первую парту, достала тетрадь, ручку. Рядом плюхнулась Алина.
— Ты сегодня какая-то сонная, — заметила подруга.
— Диплом, — коротко ответила Варя.
— Долго ты его мучаешь, — Алина вздохнула. — Я бы уже повесилась.
Варя не ответила. Смотрела на дверь, ждала.
В аудиторию вошёл не он.
Пожилой мужчина, которого Варя видела пару раз в коридоре — кажется, с кафедры педагогики. Он положил на стол папку, окинул студентов взглядом.
— Здравствуйте. Меня зовут Борис Евгеньевич. Сегодня я проведу лекцию вместо Семёна Алексеевича.
Варя замерла.
— Почему? — спросила она.
Борис Евгеньевич посмотрел на неё поверх очков.
— Личные обстоятельства. Не переживайте, программу я знаю.
Варя сжала ручку так, что побелели костяшки.
— Что-то случилось, — сказал Кехно.
— Тише, — мысленно ответила она.
Лекция тянулась бесконечно. Варя не слушала. Она смотрела в окно, на снег, и внутри разрасталась холодная пустота.
После пары она сразу достала телефон. Набрала его номер.
— Абонент недоступен.
Ещё раз.
— Абонент недоступен.
Сообщение: «Ты где? Что случилось?»
Через минуту — доставлено. Не прочитано.
Варя смотрела на экран, на эти слова, на пустоту. Выдохнула. Набрала снова.
«Пожалуйста, ответь».
Доставлено. Не прочитано.
— Варь, ты чего? — Алина тронула её за плечо.
— Ничего, — ответила Варя, пряча телефон. — Иди в столовую. Я потом подойду.
Алина хотела спросить ещё, но передумала. Ушла.
Варя осталась одна в коридоре. Прислонилась к стене, закрыла глаза. Внутри — пустота, которая с каждым часом становилась всё больше.
Она ждала до вечера.
Писала ему снова и снова. «Семён, ответь». «Пожалуйста». «Что случилось?». «Я волнуюсь». «Ты где?». «Я виновата? Прости. Только ответь»
«Я скучаю».
Это слово вырвалось случайно. Она не планировала его писать. Оно само появилось на экране, и она не стёрла. Отправила.
Скучаю.
Доставлено. Не прочитано.
Она звонила снова и снова. Гудки, потом — «абонент недоступен». Кехно молчал — впервые за долгое время.
— Что случилось? — спросила она.
— Не знаю, — ответил бес.
— Ты должен знать.
— Ничего не чувствую. Пустота.
Она поехала к его дому.
Окна были тёмными. Она поднялась на третий этаж, позвонила — никто не открыл. Постучала — тишина. Соседка выглянула из соседней двери.
— Съехал, — сказала она. — Сегодня утром. Грузчики приезжали.
Варя не поверила.
— Куда?
— Не знаю. Не спрашивала.
Она стояла в подъезде, чувствуя, как мир рушится. В голове крутилось одно слово, заевшая пластинка: «скучаю, скучаю, скучаю».
Дома Инфаркт встретил её у двери. Тёрся о ноги, требовал еду. Она насыпала корм механически, села на пол, обняла кота.
— Он ушёл, — сказал Кехно.
— Я знаю.
— Без объяснений.
— Знаю.
— Почему?
— Не знаю.
Она заплакала. Впервые за долгое время. Слёзы текли по щекам, она вытирала их рукавом, но они не кончались. Кот сидел на коленях, мурлыкал, пытался успокоить.
— Я люблю его, — сказала она вслух.
— Я знаю, — ответил Кехно.
— Зачем он ушёл?
— Не знаю.
Она просидела так до утра.
Она искала его везде.
Через знакомых — никто ничего не знал. Через соцсети — его страницы исчезли, будто их никогда не было. В колледже сказали: «Уволился по собственному желанию».
— Куда? — спросила Варя у замдекана.
— Не имеем права разглашать личные данные.
Замдекана смотрела на неё. Холодно. С победой. Варя хотела закричать на неё, но не могла. Потому что понимала — замдекана не при чём. Он ушёл сам.
Она ходила к озеру. Тому самому, где они сидели на лавочке, где он сказал «ты выглядишь как сон». Снег лежал высокий, вода замёрзла. Варя стояла на берегу, смотрела на лёд, звала его.
Тишина. Только ветер.
— Я скучаю, — прошептала она.
Ветер в ответ.
Она приходила снова и снова. В любую погоду. В метель, в оттепель, в трескучий мороз. Садилась на ту самую лавочку, закрывала глаза, слушала.
— Я люблю тебя, придурок, — шептала она. — Я скучаю. Вернись.
Лес молчал.
Однажды, в очередной раз возвращаясь от озера, она включила музыку в машине.
Не специально. Просто потянулась к кнопке, чтобы заглушить тишину, которая давила на уши. Песня заиграла сама — старая, забытая, та, которую она не слушала специально, потому что знала — будет больно.
«Я забыла, какой ты смешной...»
Варя замерла.
Руки застыли на руле. Внутри что-то оборвалось, провалилось в пустоту. Она хотела переключить, дёрнулась, но пальцы не слушались. Застыли, вцепились в кожу руля.
«Я скучаю, это лишнее — знаю, я знаю, но...»
Голос певицы был тягучим, больным, как будто она сама стояла в той же пустоте, что и Варя. Каждое слово било в самое сердце. Она вспомнила его улыбку. Как он щурился, когда говорил «ты невыносима». Как его голос дрожал, когда он шептал «я люблю тебя».
«Я так скучаю, прости...
Ты научи меня любить, чтобы не больно было.
Я не умею рядом быть наполовину...»
Слёзы хлынули сами. Сначала тихо — просто влага на ресницах. Потом — всхлип. Один, короткий, почти детский. Маленькая девочка внутри неё заплакала — та, которую он называл «кошкой», «маленькой ведьмой». Та, которая верила, что он останется.
Всхлип перешёл в писк — тонкий, жалобный, как у зверька, попавшего в капкан. Она закусила губу, пытаясь сдержаться, но не смогла. Из горла вырвался ещё один звук — всхлип, похожий на крик новорождённого лиса. Беззащитный, беспомощный, невыносимый.
Она сжимала руль, смотрела сквозь лобовое стекло на тёмную дорогу, на снег, который всё не кончался. Плечи тряслись. Она не вытирала лицо — пусть текут. Нос заложило, дышать стало трудно. Она задыхалась от слёз.
Песня играла до конца.
«Я не умею рядом плыть, не уходя под воду...»
Последний аккорд затих. В машине снова стало тихо. Только её дыхание — прерывистое, хриплое — и всхлипы, которые никак не хотели прекращаться. Она пищала, как потерявшийся котёнок. Как Инфаркт когда-то — маленький, мокрый, забившийся под машину. Теперь она сама была тем котёнком.
Варя вытерла лицо тыльной стороной ладони. Посмотрела на себя в зеркало — красные глаза, опухшие губы, размазанная тушь, мокрые дорожки на щеках. Она не узнала себя.
Завела мотор.
Поехала домой.
Всю дорогу молчала. Кехно молчал тоже. Только ветер выл за окном, подвывая той самой мелодии, которая теперь навсегда въелась в память. И где-то в груди всё ещё дрожал тот тонкий, жалобный писк — девочки, которая ждала, когда её кто-нибудь обнимет. Но обнимать было некому.
Она попробовала ритуал.
Разложила чёрное полотно в ночном лесу, насыпала карельской земли, съела печень. Кехно заговорил — но его голос был глухим, неуверенным.
— Я не вижу его, — сказал он. — Словно его нет. Нигде.
— Как нет? — Варя не верила.
— Тот, кто прячет его, сильнее меня. Или... он сам не хочет, чтобы его нашли.
Она свернула полотно. Села на землю, обняла колени.
— Почему он не хочет, чтобы я его нашла? — спросила она.
— Не знаю, — ответил Кехно.
— Ты всегда всё знал.
— Не в этот раз. Прости, милая.
Месяц.
Она не спала. Не ела. Инфаркт терялся, ходил за ней хвостом, мяукал, ложился на грудь, когда она лежала на диване. Кехно молчал, но его молчание было тяжёлым, гнетущим.
Варя потеряла почти пять килограммов.
— Ты убьёшь себя, — сказал Кехно.
— Мне всё равно, — ответила она.
Она перестала выходить из дома. Пропускала пары, не отвечала на звонки Алины. Лежала на диване, смотрела в одну точку. В голове крутилась песня.
— Ты должна что-то сделать, — сказал Кехно.
— Что?
— Позвонить маме.
— Зачем?
— Чтобы не умереть.
Варя смотрела на телефон. Долго. Потом взяла его. Набрала номер.
— Алё, Варь? — голос мамы был сонным, встревоженным.
— Мам, — сказала Варя, и голос её дрогнул. — Мне плохо. Очень плохо. Приезжай, пожалуйста. Мне пиздец.
Мама не стала спрашивать, что случилось. Не стала читать нотации.
— Жди, — сказала она.
Мама приехала на следующий день.
Варя открыла дверь и сразу уткнулась ей в плечо, разрыдалась. Мама обняла, втащила в квартиру, закрыла дверь.
— Что случилось, Варь? — спросила она, когда Варя немного успокоилась.
Варя рассказала всё. Про Семёна, про их любовь, про то, как они прятались, про замдекана, про его исчезновение. Про то, что он пропал без следа, без объяснений, без прощания.
Мама слушала, не перебивая.
— Ты любишь его? — спросила она.
— Люблю, — ответила Варя. — Очень.
— А он тебя?
— Говорил, что да. Я верила.
Мама обняла её, прижала к себе.
— Значит, он придурок, — сказала она. — Но ты справишься. Ты сильная. Я помогу.
Мама осталась на две недели.
Она готовила, убирала, заставляла Варю есть, вытаскивала на прогулки. Говорила о пустяках, не лезла в душу, но была рядом.
Она смотрела, как дочь тает на глазах, и ничего не могла сделать. Только быть рядом.
— Варь, — сказала она однажды вечером. — Ты должна взять себя в руки.
Варя сидела на диване, обхватив колени, смотрела в одну точку. Не ответила.
— Ты слышишь меня?
— Я не могу, — голос её был глухим, чужим.
— Можешь, — мама села рядом, но не касалась. — Я не ту дочь растила. Ты — шаманка. Ты духов видишь. Ты беса в себе носишь. А тут — мужик. Один мужик, который испугался и сбежал. И ты ломаешься?
Варя молчала. Только губы дрожали.
— Ты сильнее этого, — мама говорила твёрже. — Ты — Варвара. Ты выходила из леса живой, когда другие там пропадали. Ты справилась с бесом, когда он хотел тебя сожрать. А теперь ты лежишь и позволяешь какому-то мужику, который не нашёл в себе сил поговорить, сломать тебя?
Варя всхлипнула. Один раз. Потом — ещё.
— Мама, — прошептала она.
— Что?
— Я не могу без него.
Слёзы хлынули с новой силой. Варя уронила голову на колени маме, зарыдала — громко, надрывно, по-детски. Не сдерживаясь. Всхлипы вырывались из горла со свистом, перемежаясь с тонкими, жалобными стонами. Варя встала. Не знала, что делает — просто тело само поднялось, оттолкнулось от дивана. Она стояла посреди комнаты, трясясь всем телом, сжав кулаки.
— Я не хочу быть сильной! — закричала она. Голос сорвался, стал высоким, почти детским. — Я устала быть сильной! Я хочу, чтобы он вернулся! Я хочу, чтобы он обнял меня и сказал, что всё будет хорошо! Почему он не может просто взять и сделать это?!
Она кричала, не сдерживаясь. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их. Комната плыла перед глазами.
— Почему?! — закричала снова.
Потом ноги подкосились.
Она опустилась на пол — резко, как подрезанная. Села напротив мамы, поджав ноги. Наклонилась вперёд, уткнулась носом в мамины колени. Руки подняла, положила сверху, закрывая лицо. Вся съёжилась — маленький комочек на полу, который дрожал и всхлипывал.
Она пищала, как потерявшийся лисёнок. Беззащитная, беспомощная, разбитая.
— Зачем он ушёл? — плакала она в мамины колени. — Почему? Я же ничего плохого не сделала. Я любила его. Я так сильно любила. А он просто... исчез. Даже не попрощался.
Мама молчала. Гладила её по голове.
— Мам, я не знаю, как жить дальше, — голос Вари был приглушённым, срывающимся. — Я умираю. Прямо сейчас. Каждый день. Каждую ночь. Я просыпаюсь и думаю — может, сегодня он вернётся. Потом засыпаю и понимаю — не вернётся.
Мама смотрела на неё. На эту маленькую девочку, которая выросла слишком быстро, которая взяла на себя слишком много. Которая сейчас сидела на полу, уткнувшись лицом в колени, и плакала так, как не плакала никогда до этого.
— Послушай меня, — сказала мама, и голос её стал жёстче. — Ты — моя дочь. А мы не ломаемся. Мы гнёмся, но не ломаемся. Ты сейчас плачешь — это нормально. Это — не слабость. Это — горе.
Она взяла Варю за подбородок, подняла её голову.
— Но после того, как ты выплачешься, ты встанешь. Ты пойдёшь дальше. Не ради него. Ради себя. Потому что ты сильная. Потому что я не для того тебя растила, чтобы какой-то мужик, даже самый любимый, разбил тебя в дребезги.
— А если не встану? — прошептала Варя.
— Встанешь, — мама вытерла слёзы с её щёк. — Я тебя подниму. Я в тебя верю. Всегда верила. И сейчас — тоже.
Варя снова уткнулась лицом в мамины колени. Плакала тише. Всхлипы становились реже.
Мама гладила её по голове. Молчала. Ждала.
И верила.
Мама уехала через две недели.
Пообещала приезжать каждые выходные. Варя кивнула, не веря, что это поможет.
Но когда мама ушла, в квартире стало чуть легче. Не потому, что боль ушла — потому что Варя знала: есть человек, который не бросит. Который приедет в любую минуту. Который скажет: «Я люблю тебя» — и не исчезнет.
Она пошла к психологу.
Сидела в кресле, рассказывала о нём, плакала, злилась. Психолог задавала вопросы, на которые не было ответов.
— Почему он ушёл? — спросила Варя.
— Может быть, испугался, — сказала психолог. — Может быть, хотел вас защитить. Может быть, у него были свои причины.
— Почему он не сказал?
— Потому что он — не вы. Он поступил так, как считал нужным. Даже если вам от этого больно.
Варя кивнула.
Это не помогло. Но стало чуть легче.
Психолог направила к психотерапевту, которая прописала антидепрессанты.
— Это не значит, что вы слабая, — сказала она. — Это значит, что вашему мозгу нужно помочь.
Варя пила их каждый день, как послушный ребёнок. Сначала стало легче. Потом — ещё легче. Потом она перестала плакать по ночам. Перестала видеть его лицо в каждом встречном. Перестала ждать звонка от незнакомого номера.
Она не перестала любить. И не перестала скучать.
Просто боль притупилась. Стала глухой, но не ушла.
— Ты ещё любишь его? — спросил Кехно.
— Да, — ответила она.
— Но не ждёшь?
— Не жду.
Она врала. Ждала. Всегда ждала.
Иногда, по ночам, когда антидепрессанты не могли убаюкать тоску, она открывала телефон и писала ему. Одно сообщение.
«Я люблю тебя. Скучаю. И жду. Просто чтобы ты знал».
Отправляла. Через минуту — доставлено. Не прочитано.
Она не знала, увидит ли он когда-нибудь эти слова.
Но знала — она должна их писать. Иначе задохнётся.
Она закончила писать диплом. Защитила его на отлично. Не помнила ни одного слова из своей речи.
Она устроилась в больницу. Ночные смены, тяжёлые пациенты, запах хлорки. Коллеги говорили: «Варя, отдохни». Она кивала.
Она работала, ела через силу, спала урывками. Инфаркт сидел на подоконнике и смотрел на неё жёлтыми глазами.
Кехно молчал.
Время шло.
Она перестала считать дни. Перестала проверять его страницы в соцсетях — их всё равно не было. Перестала звонить в недоступный номер. Но иногда, по ночам, ей снился его голос. «Варя, я люблю тебя». Она просыпалась в пустой квартире, смотрела в потолок и не плакала. Слёзы кончились.
Песню «Скучаю» она вычеркнула из всех плейлистов. Не могла слышать её без слёз.
Однажды, уже через много месяцев, она ехала в машине, и плейлист, как назло, выдал её. Варя не выключила. Слушала. И не плакала.
Впервые за год.