Подозрения
Варя проснулась с чувством, будто что-то не так.
Она не могла объяснить, что именно — просто внутри поселилась лёгкая, колючая тревога. Кехно ворочался, но не говорил ничего внятного, только хмыкал и замолкал. Инфаркт, как обычно, топтался по подушке, требуя завтрака, и это было единственным нормальным в этом утре.
— Ты не выспалась, — сказал Кехно наконец.
— Выспалась, — ответила Варя, садясь на кровати.
— Тогда почему тревожишься?
— Не знаю.
Она встала, налила кофе, села на подоконник. За окном было серо, но дождь не шёл — просто тяжелое, свинцовое небо. Варя смотрела на него и думала о том, что этот день будет трудным. Почему — не понимала.
В колледже дышать было сложнее, чем обычно.
Варя сидела на первой парте, Семён вёл лекцию. Он почти не смотрел на неё — слишком рискованно. Она понимала. Не обижалась. Но внутри всё равно кололо.
— Он напряжён, — заметил Кехно.
— Вижу, — мысленно ответила Варя.
— Ты тоже.
— Знаю.
Она делала вид, что слушает, делала вид, что пишет конспект. Но мысли были не здесь. Она думала о нём — о том, как он сжимает челюсть, как его пальцы нервно перебирают край стола. Он был напуган. И это пугало и её.
После лекции он перехватил её у окна в конце коридора. Оглянулся — никого.
— Историк доебался, — сказал он быстро, шёпотом. — Спрашивал, не замечал ли я странного поведения у студентов.
Варя сжала его руку.
— Думаешь, это намёк?
— Не знаю, — он провёл рукой по лицу. — Но мы должны быть осторожнее.
— Мы и так осторожны, — ответила она. — Всё будет хорошо.
Он посмотрел на неё — в её глаза, спокойные, уверенные. Хотел было потянуться и поцеловать ее в лоб. Остановился, вспомнив, что они не одни. Выдохнул.
— Ты права. Всё будет хорошо.
Она улыбнулась, отпустила его руку и пошла в аудиторию. Спина прямая, шаг ровный. Никто бы не подумал, что внутри у неё всё дрожит.
На большом перерыве замдекана позвала Варю к себе в кабинет.
Она шла по коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Кехно молчал — напряжённо, настороженно. Она знала этот взгляд замдекана, который провожал её последние дни. Холодный, изучающий. Как у хищника, который выбрал жертву, но пока не решается напасть.
Кабинет был светлым, стерильным. Пахло бумагой и дешёвым освежителем воздуха. Замдекана — женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и глазами, которые, казалось, видели всё насквозь — сидела за столом, листала какие-то документы. Не подняла головы, когда Варя вошла. Специально.
— Варвара Александровна? — спросила она, всё ещё глядя в бумаги.
— Да, — ответила Варя.
— Присаживайтесь.
Варя села на стул, выпрямила спину. Сложила руки на коленях — спокойно, естественно, как будто ничего не случилось. Внутри всё кипело, но она не подала виду.
— Как успехи в учёбе? — замдекана наконец подняла глаза.
— Хорошо, — ответила Варя. — К зачётам готова.
— Я смотрела ваши оценки. Действительно, хорошо, — замдекана отложила бумаги, сложила руки на столе. — Вы всегда были прилежной студенткой. Никогда не привлекали внимания. Но в последнее время... — она сделала паузу.
Варя молчала. Не подсказывала. Не оправдывалась.
— В последнее время я замечаю, что вы часто остаётесь после пар. С преподавателем психологии.
Внутри всё оборвалось. Но Варя не отвела взгляда.
— Мы готовимся к олимпиаде, — сказала она ровно. — Семён Алексеевич помогает мне с дополнительными материалами.
— Семён Алексеевич, — повторила замдекана, и её губы искривились в лёгкой, холодной усмешке. — Вы уже называете его по имени? Без отчества?
— Это преподаватель, которого я уважаю, — ответила Варя, не дрогнув. — Но в разговоре с вами я назвала его полностью. Семён Алексеевич.
Замдекана смотрела на неё долго, внимательно. Как будто пыталась заглянуть под кожу. Варя выдержала. Она умела это делать — не отводить глаза, когда на неё давят. Этому её научил не колледж. Лес. Духи. Кехно.
— Варвара Александровна, — замдекана понизила голос, в нём появились металлические нотки. — Я давно работаю в этом колледже. Я вижу, когда студенты и преподаватели ведут себя... не совсем правильно.
— Я не понимаю, о чём вы, — спокойно ответила Варя.
— Думаю, понимаете, — замдекана подалась вперёд, упёрлась локтями в стол. — Слухи ходят. Про то, что Лесков слишком часто задерживается с некоторыми студентками. Про то, что его отношение к отдельным учащимся выходит за рамки профессионального.
— Я не слышала никаких слухов, — Варя покачала головой. — И мне кажется, что обсуждать со студентами личные отношения преподавателей — это как минимум неэтично.
В глазах замдекана мелькнуло удивление. Она не ожидала отпора.
— Вы смелая, — сказала она. — Это хорошо. Но смелость иногда граничит с глупостью.
— Я просто говорю правду, — ответила Варя. — Семён Алексеевич помогает мне с учебой. Ничего больше.
Замдекана откинулась на спинку стула, скрестила руки на груди.
— Хорошо, — сказала она. — Допустим. Если я узнаю, что есть что-то, что выходит за рамки учебного процесса... последствия будут серьёзными.
Варя кивнула, не отводя взгляда.
— Я понимаю.
— Тогда можете идти, — замдекана взяла бумаги, давая понять, что разговор окончен.
Варя встала, вышла из кабинета. Дверь закрылась за ней. Она прислонилась к стене, закрыла глаза. Сердце колотилось так сильно, что она боялась его не удержать.
— Она знает, — сказал Кехно. Не спросил — утвердил.
— Знает, — ответила Варя.
— Но у неё нет доказательств.
— Пока нет.
Она выдохнула, оттолкнулась от стены, пошла в аудиторию. Снова прямая спина. Лицо, как обычно, спокойное.
Вечером они встретились у Семёна дома.
Он открыл дверь, впустил её — и сразу обнял, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы. Она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, гулко.
— Я волнуюсь, — сказал он.
— Не надо, — она провела пальцами по его спине. — Мы справимся.
— Как ты? Что она хотела?
— Спросила, почему мы часто задерживаемся после пар.
— И что ты сказала?
— Сказала, что ты помогаешь мне с дополнительным материалом к олимпиаде.
Он отстранился, посмотрел на неё.
— А если вызовут меня?
— Скажешь, то же самое, — она улыбнулась. — Мы всё придумали. Не переживай.
Он выдохнул, прижался лбом к её лбу.
— Ты невыносима.
— Знаю, — она поцеловала его в уголок губ.
Они готовили ужин вместе.
Она пыталась научить его готовить пасту, у него ничего не получалось — соус пригорел, макароны разварились, он злился, ругался. Она смеялась — впервые за весь день.
— Ты ужасный учитель, — сказала он.
— Ты ужасный ученик, — ответил она.
— Тогда мы подходим друг другу.
Он притянул её к себе, поцеловал — прямо на кухне, среди грязных кастрюль и разбросанной муки.
— Подходим, — сказала она. — Очень.
Потом они сидели на диване, смотрели какой-то фильм. Варя положила голову ему на плечо, он обнял её, гладил по волосам.
— Спасибо, что ты есть, — сказала она вдруг.
— Не за что, — он поцеловал её в макушку. — Спасибо, что ты тоже есть.
Она закрыла глаза, чувствуя, как усталость понемногу отпускает. Рядом с ним ничего не было страшно.
Она уснула у него на плече.
Он не спал.
Смотрел на неё — на её спокойное лицо, на ресницы, которые отбрасывали тени на щёки, на губы, чуть приоткрытые во сне. Она была красивой. Невыносимо красивой. Такой, что у него перехватывало дыхание, даже когда она просто лежала рядом и дышала.
Он гладил её волосы — чёрные, мягкие, они скользили сквозь пальцы, как шёлк. Она вздохнула во сне, придвинулась ближе, уткнулась носом ему в грудь. Его сердце пропустило удар.
«Что бы я делал без тебя?» — подумал он.
Ответа не было. Потому что без неё он не мог. Не хотел. Не умел.
Он знал, что за окном — мир, который не поймёт их любви. Который назовёт её неправильной, запретной, грязной. Который попытается разлучить их. Но он не позволит. Он сделает всё, чтобы её защитить. Даже если придётся уйти. Даже если придётся исчезнуть.
Мысль обожгла, он отогнал её. Не сейчас. Сейчас она рядом, теплая, живая, его. Он наклонился, поцеловал её в лоб — невесомо, будто боялся разбудить.
— Варвара, — прошептал он.
Она не услышала. Спала. Улыбалась во сне — наверное, ей снилось что-то хорошее. Может, он. Он хотел верить, что он.
Она вздохнула, пошевелилась — и затихла. Но даже во сне она была живой, настоящей, странной. Она издавала звуки — не те, что издают обычные люди. То урурукала тихо, как лиса в ночном лесу, когда та перекликается с сородичами. То вдруг издавала короткий, звонкий крик — точь-в-точь как птица, которую он слышал однажды в карельской чаще. Иногда — рычала. Тихо, гортанно, будто во сне сражалась с духами.
Он привык. Сначала пугался, думал, что ей снится кошмар. Потом понял — это не кошмар. Это её магия. Лес, который говорил её голосом. Шаманские практики, которые оставались с ней даже во сне. Кехно тоже иногда просыпался — и тогда внутри неё раздавался тонкий, пронзительный визг, от которого у Семёна мурашки бежали по коже. Бес выражал недовольство. Или радость. С ним никогда нельзя было понять.
Семён улыбнулся в темноте, погладил её по спине.
— Спи, — прошептал он. — Пусть тебе снятся леса.
Она улыбнулась во сне — и снова заурурукала, тихо-тихо, будто лисёнок, который нашёл тёплое место.
Он не знал, что будет дальше. Не знал, сколько ещё продлятся эти ночи, эти утра, эти минуты, когда она была только его. Но знал одно — он будет рядом. Сколько сможет. Столько, сколько отпущено.
Он закрыл глаза, прижал её к себе крепче.
Она вздохнула. И затихла.
Ночь обняла их. Тишина. Только её дыхание и его сердце, которое билось в унисон.