Стихея

Я узнала этот взгляд из тысячи. Взгляд запуганного ребенка, который увидел перед собой змею. Именно так сейчас на меня смотрел Эллиот. Способность внушать необъяснимый страх людям - порой настоящее проклятье. Поэтому приходилось контролировать эмоции, иначе я могла напугать до чертиков. Мама рассказывала, что во времена инквизиции некоторым ведьмам приходилось жить затворницами в глуши леса, иначе безотчетный страх, который они вызывали у горожан, мог привести на костер.

Эллиот отступил и выдавил дрожащую улыбку. Молодец, довольно быстро взял себя в руки. Отец так и не смог. Поэтому сбежал от нас с мамой, когда понял, что я унаследовала ведьминский дар.

- Что ж, не красавица, тебе сюда, - он кивнул на широкий коридор, устланный все тем же бархатно-алым ковром. - Женская половина слева. Мужская - справа, - и он улыбнулся еще шире, на этот раз без малейшего намека на страх.

Тревожащее чувство, что за мной следили, неожиданно исчезло, оставив после себя неловкость. И я позволила себе маленькую улыбку в ответ:

- Спасибо, что показал дорогу.

Больше Эллиот ничего не произнес, но я чувствовала его пристальный взгляд, которым он буравил мою спину. И странное ощущение слежки вновь мимолетно проскользнуло вдоль позвоночника.

Глубоко выдохнула, прогоняя от себя навязчивые мысли. Где-то здесь моя комната. Номер девятнадцать. Я остановилась напротив нужной двери и еще раз осмотрела коридор. Удивительно. Внешне средневековый замок внутри давно осовременился. Светодиодное освещение, шумоизолирующие офисные двери, подсветка вокруг картин, розетки и выключатели на стенах. Я хмыкнула. Кажется, инстинктивный страх перед декоративным помостом, на котором раньше якобы сжигали ведьм, на время отключил мозги. Вэйландский университет - вполне неплохое место для учебы. И нечего паниковать раньше времени.

- Ну, здравствуй.

В студенческой комнате на одной из двух кроватей сидела моя соседка. Мама назвала бы ее спелой. Явно высокая, с высокой грудью и широкими бедрами. Эта рыжеволосая девушка была похожа на ведьму больше, чем я, хотя скорее всего она крашенная. Красивые серо-голубые глаза подведены черным карандашом, а широкие губы щедро намазаны розовым блеском. Но удивительно - яркий макияж смотрелся изысканно, без малейшего намека на вульгарность.

- Айви, - она встала и протянула руку.

Ну, да, как и думала, на голову выше меня. Я пожала мягкую ладонь:

- Мари.

Айви кивнула на пустую кровать:

- Это твоя половина. Как видишь, комната разделена на две части, и они абсолютно одинаковые. Постель, стол возле окна и шкаф. Тоска, - Айви снова села и закинула ногу на ногу. Голубые джинсы угрожающе натянулись на бедрах. - В следующем году, когда мне уже не надо будет возиться с первокурсницами, я поселюсь с девчонками в студенческом доме на четверых. И начнется настоящая жизнь, - она блаженно закатила глаза.

- Возиться с первокурсницами?

Первым делом я вытащила из чемодана полотенце и промокнула волосы. Куртку кинула на стул, по ней все еще стекали капли дождя.

- Каждый студент на втором курсе должен взять под свое крыло первокурсника, чтобы ввести его в курс дела. Поэтому меня поселили с тобой.

- А факультет тот же?

- Конечно. Кафедра классики и древней истории. Поверь, тебе понравится, - Айви ехидно улыбнулась. - А ты - готка? - она задумчиво окинула меня взглядом. - Черные джинсы, черная футболка. Я думала, готы уже не в моде.

Готка? Неужели мой траур по матери воспринимался именно так? Я неохотно разложила на кровати одежду преимущественно темных цветов.

- Нет... У меня в жизни тяжелый период. Это мой способ самовыражения, - немного подумав, добавила я.

В воспоминаниях снова пронеслось лицо матери. Такое родное и далекое. Пронзительные серые глаза, которые заглядывали в самую суть человека. Черные волосы, заплетенные в густую косу. Неулыбчивый рот.

Между лопатками пронзила острая боль, и я упала на колени.

- Что с тобой? - вскрикнула Айви, но у меня не было сил ответить.

Я прекрасно знала это чувство. Его ни с чем не спутать. Дрожащими пальцами нашарила на дне чемодана старую записную книжку. Между страницами заложен карандаш. Его тупой конец был изгрызен. Я едва успела открыть пустую страницу, прежде чем поток рифмованных строк не стерся из памяти:

будь в руке правой чаша,
в левой - дамоклов меч,
будь мой взгляд смертоносен,
как яд королевской кобры,
я б осмелилась с чёртом
в объятия стальные лечь,
чем тебя повстречать,
и грохот услышать в рёбрах.

будь проклятие моё весомым,
а дух до краёв сильней,
я не стала бы целовать
чуть шершавые, злые губы.
ты срываешь с себя столетия,
крики мающихся теней,
обещаешь всегда любить...
но любовью нещадно губишь.

Кривые строчки неровными линиями ложились на пожелтевшие листы бумаги, потертые от времени. Я не улавливала ни капли смысла. Да и плевать на него. Главное записать, а потом, когда лихорадочный приступ пройдет, придется вновь поломать голову над новым пророчеством.