Стихея

Жарко. Огонь повсюду. Он опалял кожу. Лизал голые ступни. Горький запах жженых волос щекотал горло. Рыжее пламя перебросилось на подол платья. Голодный волк и то не столь бессердечен.

Как ни пыталась сбить огонь, он упрямо полз вверх, пожирая меня заживо. В отчаянии я бросилась к двери, но передо мной упала потолочная балка, и огонь стрелой ударил в лицо. Яростная боль криком вырвалась из груди. Кашель разрывал легкие, сбивал с ног. В отчаянии я закричала, но вместо звуков прозвучал сиплый стон:

– Майкл…

Дом грозился рухнуть на меня и накрыть вечным забвением. Стены трещали, и в их синхронном треске чудился злорадный смех. Я уже не чувствовала ни жары, ни страха. Только одна мысль неистово стучала в висках: Мне не выбраться. Мне. Не. Выбраться…

– Черт! – я села на кровати, пытаясь отдышаться.

Над постелью Айви горела блеклая лампочка, и ее серый свет едва освещал страницы книги. В комнате было прохладно, но по моим вискам бежал пот, попадал в глаза, и соль разъедала слизистую. Я как будто пробежала марафон без подготовки, и теперь сердце неистово билось от нехватки кислорода. Но ведь это всего лишь сон. Такой кошмарный сон.

– Ты спишь очень суетливо, – тихо произнесла Айви. Она бросила на меня быстрый взгляд поверх книги. – Мечешься так, словно тебя жарят на сковороде.

Спросонья я лишь сейчас заметила на ней круглые очки. В них и без косметики она напоминала смесь Гермионы Грейнджер и Гарри Поттера.

– Не поверишь, но я и правда горела.

– И часто тебе снится подобное?

Я устало откинулась на подушку:

– Впервые… – и самой стало страшно от своего признания. – Сколько сейчас времени?

Айви потянулась к навесной полке за мобильным телефоном:

– Почти три ночи.

– Почему не спишь? – я перевернулась на бок и с любопытством посмотрела на Айви.

– Во вторник лекция у Уильяма Чейза по истории. Ты с ним еще познакомишься, – хмыкнула она. – Поверь, к нему лучше не приходить, если не прочитаешь весь заданный материал. Во-первых, ничего не поймешь. Во-вторых, он обладает мистическим даром выискивать среди двух сотен студентов именно того, кто не подготовился.

– Уильям Чейз? – я силилась вспомнить расписание занятий. – Кажется, у меня с ним лекция в среду.

– И разумеется к ней рекомендовалось прочитать несколько томов по истории средневековой Англии? – Айви подмигнула. – И, конечно же, ты проигнорировала их?

Ее коварный взгляд заставил улыбнуться:

– Хочешь сказать, я влипла?

– Ну, – Айви зевнула и захлопнула книгу, – проверишь свою удачу. Лично мне не повезло. С тех пор я предпочитаю готовиться заранее, – она убрала книгу и очки на полку. – Раз уж мы разговорились посреди ночи, можно вопрос? – белки ее глаз были покрыты красными прожилками от усталости.

– Давай, – лишь бы не засыпать. Не хотелось возвращаться в объятия кошмара. Тело до сих пор бросало в жар, а горелый запах намертво въелся в ноздри. Столь живой, яркий сон мне действительно снился впервые.

– Твой странный приступ сегодня вечером – что это было? Нам предстоит жить вместе целый год, так что признавайся.

Приступ? Скорее возможность подсмотреть в будущее, хотя порой это ничто не дает. Я не смогла спасти мать, сколько бы пророчеств ни сочинила. То, что суждено – стоит незыблемо, и его не пошатнет никакое стихийное бедствие.

– Я пишу стихи, – неловко призналась, будто присвоила себе чужой талант.

Айви чуть не подпрыгнула на кровати:

– Так ты – та самая бюджетница-поэтесса? Которую приняли в университет из-за ее стихов? Черт возьми. Вот это мне повезло!

Странно, но в голове Айви, да и на ее лице, скорее мелькнула досада, нежели радость. Судя по всему, она была бы больше рада, окажись я готом.

– Это так ужасно? – я перевернулась на спину, чтобы не пугать Айви взглядом. И медленно выдохнула сквозь стиснутые зубы.

– Да мне все равно, как ты поступила. Но по секрету, у нас в университете принято подкалывать бюджетников. Некоторые вообще превращаются в парии.

Пария? Мне не привыкать. Но это даже смешно. Элитный мир богатеев ничем не отличался от мира нищих. Если не хуже в сто крат.

– Ты не обиделась? – Айви направила на меня свет лампочки, используя, как прожектор, и я поморщилась. – Это все зависть. Поступить бесплатно хотят все, а мест всего три. И неудачникам, вроде меня, приходится платить бешеные деньги за обучение, – она тяжко вздохнула, но так наигранно, что я усмехнулась.

Легким движением Айви выключила свет. Комната погрузилась в благодатную темноту, но солнечные круги продолжали насмешливо плясать перед глазами.

– Тем более, стихи, – добавила Айви, так и не дождавшись от меня ответа. – В прошлом году все трое были художниками. Да, и вообще в основном предпочтение отдавалось живописи. Поэзию оценили впервые. Прочитаешь стихотворение, которое посылала на отбор? – вкрадчиво поинтересовалась она.

Я сомневалась недолго. Хриплые, пронизанные тоской стихи сами сорвались с языка:

– Когда нет больше сил молчать,
я иду к ней на исповедь,
как путник идёт в Пальмиру
к своим святым.
тряпьём прикрывая срам,
рукой зажимая боль,
я рухну к её ногам
воином молодым,
не совладавшим с миром.

под сердцем у ней гнездо
для тех, кто убог, избит,
обижен и недолюблен великим Богом;
но мне рядом места нет.
глаза её – жидкий мёд,
и слово её – печать.
она либо скинет в грот,
либо на склоне лет
в рай проложит дорогу.

мне и того и этого
достанется понемногу.

Вместе со мной замолчала темнота в спальне. Раздавалось лишь едва заметное дыхание Айви, шелестящее по воздуху.

– Атмосферно, – наконец, призналась она. – О ком оно? О какой-то богине?

– В каком-то роде так и есть. Женщина, которой посвящено это стихотворение – моя мать.