Стихея

Из-за кухонной тумбы выглядывала женская кисть. Пальцы были слегка согнуты и подрагивали – последний импульс угасающей жизни. Навязчивые струйки крови текли по швам плитки. Они стремились к моим ногам, и я невольно отступила. Меня охватил страх, что, если они прикоснуться ко мне, я умру. Так же, как мама.  

С тех пор прошло сто семьдесят дней, но эти мысли помню так отчетливо, словно все случилось вчера. Если струйки крови доберутся до меня, я умру…

Я выдохнула, насильно прогоняя дрянные воспоминания, и подставила лицо под легкое дуновение влажного воздуха. Он просачивался в салон машины сквозь узкую щель приоткрытого окна. По радио играл хит девяностых «What is love», и его веселый мотив никак не вязался с той пустотой, что поселилась в моей душе почти полгода назад. А ведь и правда? Что такое любовь?

сто семьдесят дней я не знаю, зачем живу.
я застыла в безмолвии вычурной пантомимой,
и видится/чувствуется, будто бы наяву,
как с канвы мироздания стирается твое имя.

сто семьдесят дней я глотаю аморфный крик,
бью наотмашь посуду, сдираю со стен извёстку.
ты запомнилась кровью, впитавшейся в воротник
белоснежной рубашки с кучей дешевых блёсток.

Генри задорно отбивал толстыми пальцами по рулю в такт песни и с улыбкой поглядывал на меня. Каждый его взгляд, как ссадина на коже. Мы с отцом – тот случай, когда не нужен никакой ДНК-тест. Видимо при рождении я вобрала в себя все его черты, зная наперед, что скоро он покинет нас с мамой. И теперь глядя в блекло-голубые глаза Генри, я видела свои глаза. А его короткий ежик на голове точно такого же цвета, как и мои светло-русые волосы. Маленький рот – один на двоих. И нос средних размеров. Не большой, не маленький. Просто нос.

Раньше я не задумывалась над тем, что мы с мамой совершенно не похожи. Но после ее смерти, и после знакомства с отцом, стало до боли обидно, что в моей внешности нет ничего, что, хотя бы отдаленно, напоминало маму. И тем сильнее я тосковала.

– Почти приехали, – натянуто радостным голосом произнес Генри.

Машина въехала под тень раскидистых дубов. Они стояли, как могучие стражники, которые столетиями охраняли город Вэйланд. Вдалеке виднелись утопающие в зеленых лесах башни замка – моего нового дома.

– Правда здесь красиво?

Я бросила на Генри кривой взгляд и пожала плечами. Хочешь завязать диалог? Я думала, мы уже все друг другу сказали.

– До сих пор не верится, что ты поступила на конкурсной основе, – довольно хохотнул Генри. – Нет, не подумай, я бы без проблем оплатил твое обучение в Вэйланде, но бюджет – это круто! – молодежный сленг прозвучал в его устах, как всегда нелепо.

Снова по десятому кругу. И когда он поверит в свое счастье? Я выбрала этот университет, потому что он был почти самым дорогим, а в итоге умудрилась занять одно из трех бюджетных мест.

– Я тебе говорил, что перевел на твою карточку пару тысяч фунтов на первый месяц? Ну, там на еду, одежду. Общежитие я уже оплатил.

У меня горели уши, словно их отдельно от тела нагрели до сорока градусов. Даже не глядя в зеркало, я знала, что они покраснели. Две тысячи фунтов! Мы с мамой столько зарабатывали в месяц: она – уборщицей, я – кассиршей в магазине. Но у Генри свой ресторан, и он не знал, как это жить, считая каждый пенни.

Цветные указатели вскоре вывели нас на каменистую дорогу, вдоль которой теснились кирпичные дома. За долгие годы они настолько срослись, что лишь изредка между ними проскальзывал узкий проход, ведущий к еще более старому дому. Местами осыпалась штукатурка, где-то покосились ставни. Большинство домов прятались за зеленым плющом, и только их окна кокетливо выглядывали наружу.

Неохотно машина ползла вперед, пропуская пешеходов, большинство из которых были студенты.

– Очень красивый город, – Генри пригнулся к лобовому стеклу. – Я уверен, тебе здесь понравится, Мария.

– Мари, – порывисто поправила я. От долгого молчания голос охрип.

– Ой, да, прости.

Генри припарковался на стоянке недалеко от университета, и я с тревогой вгляделась в темнеющий на горизонте замок. Он громадой навис над городом, и, хотя его окна озарялись ярким светом, высокая крепостная стена давила и, казалось, вот-вот рухнет. А налитые дождем тучи с мрачным торжеством наседали на пики замка. Вэйландский университет вряд ли был рад встрече со мной.

– Я помогу донести вещи, – Генри шустро взялся за ручку двери, но я его остановила:

– Нет. У меня есть все документы. И я найду свою комнату.

Мой пристальный взгляд явно испугал Генри, и он поспешно опустил глаза:

– Ты смотришь, как твоя мать.

– Поэтому ты ее бросил? – я скептически вскинула бровь.

– Конечно, нет! Мы не раз с тобой это обсуждали, Мария.

– Мари!

Он тяжело вздохнул и протер глаза распухшими от лишнего веса пальцами:

– Да, Мари. Жизнь – она…

– Мне было полгода, когда ты ушел, – отрезала я, прерывая философскую тираду.

Резко раскрыла дверь и выбралась под нетерпеливый ветер. На голову упали холодные капли дождя, который только недавно закончился. И вот опять.

– Спасибо, что довез, Генри. Я постараюсь не тратить много денег, – с заднего сидения вытащила скромный чемодан.

– Мари, – Генри нагнулся к пассажирской двери и умоляюще посмотрел на меня, – я никогда не хотел тебя бросать.

– Знаю.

Бросать не хотел. Мама заставила. Она многое сделала неправильно. Но и ты тоже не настоял на своем.

Вслух произнести не рискую. Генри и без того боялся меня, и его жена точно счастлива, что я, наконец, уехала. Последние сто семьдесят дней мы жили, как на поле битвы. Резкое движение, и враг готов вонзить тебе нож под лопатку.

– Пока, Генри, – я закрыла дверь прежде, чем он ответит.

Дождь усилился, капли разбивались о кожаную поверхность куртки. Легкие наполнились земляным запахом. Я стиснула ручку чемодана и устремила взгляд на центральные ворота Вэйландского замка, которые всегда открыты для студентов и преподавателей. Ну, здравствуй. Надеюсь мы подружимся.

Вот только вместо радости в горле встал ком.

сто семьдесят дней я кручу в голове «прощай»,
что задушенным всхлипом над гробом твоим повисло.
мама, жизнь продолжается, словно бы невзначай,

но без тебя
в ней нет ни капли малейшей
смысла.