Пролог. Оболганная и немая
Третье июля одна тысяча шестьсот девяносто второго года. Погожий день, чтобы осиротеть.
Бесовское солнце палило кожу похлеще костра, на котором уже вечером сожгут мою сестру. Я не успела ей помочь. Лишь украла последний взгляд Камиллы, прежде чем стражники, пропахшие потом и конским навозом, увели ее в Вэйландский замок на суд. Там, где в недрах земли жили крики невинных, а стены пропитались кровью.
Они тащили сестру по центральной дороге, вдоль которой сомкнулись кривые дома. И жители нашей проклятой деревни высыпали на улицу, с улюлюканьем и плевками провожая Камиллу на верную погибель. Те женщины, у которых она недавно принимала роды, теперь богохульно крестились. Мужчины, чьи болезни она лечила, издевательски свистели.
А я видела лишь удаляющийся силуэт Камиллы, размытый слезами. Ее длинную косу, из которой выбились светлые пряди, скоро обрежут. Состригут наголо, оставляя кровавые борозды на голове. Переоденут в колючее чёрное тряпьё и поведут на костёр. И я должна буду смотреть на то, как сожгут мою сестру. И сходить с ума.
торопится ведьма жить, пока не сыграла в ящик:
жалеет бастардов, лечит больных чумой.
притащат ее на костёр, оболганной и немой…
кто ищет любовь, погибель свою обрящет.
– Не влезай, потаскуха, а то пойдёшь следующей!
Вот что процедил стражник, когда я попыталась защитить Камиллу, а затем отпихнул меня ногой, словно куль с мукой.
И пойду, не сомневайтесь. Я найду предателя и заставлю червей пожирать его живую плоть. И будет он страдать так, как страдает ведьма, горящая на костре...