Глава 13
Утро начинает меня бить даже не по голове — по позвоночнику. Я открываю глаза и понимаю, что воскресенье не прошло бесследно. Оно буквально прописалось в моих тканях, как злопамятный сосед по комнате.
Тупая, тянущая боль разливается от затылка до пяток, как будто кто-то всю ночь пытался меня разобрать на детали, а потом не смог сложить обратно. А горло... Господи. Оно ощущается так, будто я провела ночь, глотая битое стекло и споря с прокуренной ведьмой о смысле жизни.
Я пытаюсь что-то сказать — просто "ауч" — и слышу вместо этого... карканье. Настоящее. Хриплое. Апокалиптическое.
— Что за... — шепчу я, и мой голос звучит, как будто его сдули со старого радиоприёмника.
Селеста приподнимается на локтях, щурясь сквозь утренний свет.
— Чёрт, ты выглядишь как недожаренная зомби-версия себя.
(Пауза. Сканирует меня взглядом.)
— Что ты делала вчера?
Я сквозь одеяло вытягиваю руку и слабо машу ей в сторону:
— Купалась. Громко ржала. Кричала "я акула любви". Плюс финальный прыжок в воду с истеричным хохотом. Всё ради искусства.
— Угу, только искусство, судя по всему, ушло, а температура осталась. — Селеста поднимается и прикладывает ладонь ко лбу. — Ты реально горячая. В плохом смысле. Не как "горячая штучка", а как "отмени мне всё на сегодня и запеки в плед".
— Голос ушёл. Пары мимо. Мозг — где-то в тумане. — Пауза. Смотрю на расписание в телефоне. — А сегодня у нас как раз "Методы полевого социологического исследования". Парадокс: я — это и есть сейчас поле. И всё на нём вымерло.
— Ну всё, я официально пишу тебе справку. Диагноз: "синдром аквафлирта в стадии обострения". Побочные эффекты: сопли, жалость к себе и желание, чтобы Луи приносил тебе чай с мёдом.
Я закатываю глаза, даже если больно.
— Не упоминай его имя. Мой горло-полицейский против.
Селеста хлопает в ладоши.
— Я всё равно скажу ему. Сопли делают тебя особенно драматичной. Парни тащатся по хриплым девушкам, не забывай: хрип — это сексуально.
— Только если ты не звучишь, как старая ворона, попросившая сигарету у дальнобойщика.
Селеста вылетает из комнаты как тревожное уведомление с банка: громко, резко и с чувством паники. По дороге она успевает вслух прокомментировать мою внешность:
— У тебя вид как у человека, который заплакал, заварил себе ромашку и снова заплакал. Не умирай до моего возвращения, ладно?
— Скажи преподу, что я в полевых условиях. Исследую пределы человеческой температуры, — бормочу я ей в спину, завернувшись в плед так, что выгляжу как печальная шаверма.
Как только за ней закрывается дверь, я хватаю кружку с чаем (на вкус он как будто настоян на старых носках, но я делаю вид, что это — лечебный эликсир) и падаю обратно на кровать.
Лаптоп. Netflix. Срочно. "Heartstopper" включён. Я уже на третьей серии, тихо всхлипываю и одновременно проклинаю всех, у кого есть нормальные отношения, горло и иммунитет. Всё, что мне сейчас нужно — объятия, покой и перестать чувствовать, что меня переехал невидимый грузовик по имени "Луи Томлинсон и сабы".
И тут — дзынь.
Телефон.
Louis Tomlinson:
Ау, где ты? В аудитории, где должна быть твоя саркастичная физиономия.
Ты пропала, и мой уровень иронии понизился до тревожно человеческого. Объяснись.
Я уставилась на экран, потом на своё отражение в чёрном мониторе. Волосы — как будто я спала в миксере. Лицо — "до" в рекламе таблеток от всего. Пижама с пандой. Панда устала жить.
Я:
Я... умерла. Причина смерти: романтика, адреналин и ты.
Превратилась в горячий комок боли. Лежу, дышу, страдаю красиво.
Louis Tomlinson:
Нет. Только не ты. Только не "горячий комок боли". Это моё сценическое имя, Латтушка. Что случилось? Температура? Хрип? Переизбыток чувств?
Я:
Саб. Прыжок. Озеро. Только я забыла, что не русалка, а организм с кредитом на иммунитет.
Louis Tomlinson:
Чёрт, я виноват. Загляну к тебе после пар. Принесу что-то... полезное. Или хотя бы шумное и милое. Типа себя.
Я:
Только попробуй принести цветы. Я чихну тебе прямо в душу.
Louis Tomlinson:
Отлично, тогда я принесу что-то важнее — мороженое.
Я:
Я выгляжу как человек, который посмотрел три сезона любви, а потом вспомнил, что у него температура 38.7 и в горле живёт демон.
Louis Tomlinson:
Убедила. Скоро буду. Не умирай.
***********************************************************************************************
Дверь хлопает ровно один раз. Голос с той стороны — знакомо-наглый и подозрительно мягкий:
— Открывай. У меня в одной руке пакет, в другой — сочувствие, и обе немеют.
Я, в образе умирающего ролла из пледа и пижамы, волочусь к двери.
Луи стоит с максимально серьёзным лицом и пакетом из аптеки и продуктового. Взгляд беглый, оценочный. Он целует меня в макушку и от этого по телу пробегает самый тёплый ток. Без лишнего подтекста.
— Сядь, — говорит, кивнув в сторону кровати. — Не спорь. Ты и так, судя по виду, храбро сражалась с вирусом и проиграла трижды.
Я послушно опускаюсь на постель. Не из покорности — просто сил нет.
Он ставит пакет рядом, достаёт из него термос, баночку с чем-то подозрительным и сложенный вдвое плед. Он подаёт мне кружку с чем-то дымящимся.
— Что это?
— Чай, по семейному рецепту. Мёд, лимон, имбирь и одна тайная специя. Никто не знает какая. Возможно, любовь. Возможно, перец.
— Скажи честно, — хриплю. — Это средство ты когда-нибудь проверял на людях?
— Только на себе. И на младшей сестре. Она жива, кстати. Даже любит меня. Иногда.
— Луи... — начинаю я, но он садится рядом, не давая договорить.
Он подгибает одну ногу под себя, обхватывает меня руками и аккуратно прижимает к себе.
— Не говори ничего, — шепчет он. — Просто побудь. Я рядом. Я здесь.
Я опираюсь на его плечо, чашка в руках, голова у него под подбородком.
— Прости, что я тогда не остановил тебя, — шепчет он. — С этими сабами, прыжками... Я должен был быть осторожнее.
— Это я прыгнула. Я упрямая. И не жалею.
— Я жалею. Потому что сейчас ты вот такая... — он слегка сжимает меня в объятии, — ...и я ничего не могу сделать, чтобы тебе сразу стало легче.
— Ты уже сделал, — шепчу я. — Ты пришёл.
— Так. — Луи вытаскивает из рюкзака... маркеры. — Раз ты не можешь гулять, пусть искусство придёт к тебе. Добро пожаловать в экспресс-тату-салон от Луи Томлинсона. Сегодняшние акции: "Забей на вирус — набей тату".
— Я... — я смотрю на него, потом на маркеры, потом снова на него. — Луи. Это перманент?
— Нет, я не псих. Просто водостойкий. Ну и... может, немного с душой.
Он уже разложил подушку, вытянул ноги и хлопнул по пледу рядом:
— Давай, садись. Один бесплатный рисунок в обмен на твой кашель в другую сторону.
— Я вообще-то больна, — бурчу я, но сажусь. — Мои антитела сейчас занимаются выживанием, а не искусством.
— Отлично. Значит, не будешь дёргаться. Где начнём? Щека? Живот? Плечо?
— Давай руку, но если ты нарисуешь там член — я найду в себе силы тебя задушить.
— Мадам, вы меня обижаете, — фальшиво возмущается он. — Я уважаю клиента. У вас будет... грустная панда в тапках. Потому что ты сегодня именно она.
— Это ужасно мило и обидно одновременно, — вздыхаю я.
Он рисует — серьёзно, с прищуром, как будто ставит подпись под мировой конституцией. Я поглядываю: действительно панда. С огромными глазами и носком, сползшим с лапы.
— У тебя талант, — говорю я.
— Позволь, — Луи берёт мою руку и водит ею по своей щеке. — Нарисуй. Только без драмы и котов.
— Договорились. —Я киваю и, уже не глядя, рисую ему на запястье маленькое "L", закрученное, как логотип супергероя.
— Это лузер? — спрашивает он, поднимая бровь.
— Нет.
Мы лежим рядом. Я — с маркерами в руке. Он — с глазами в потолке.
— Луи?
— М?
— Ты бы мне такую же фигню рисовал, если бы я была здоровой?
Он поворачивает голову и смотрит на меня немного дольше, чем надо.
— Нет, — честно отвечает он. — Я бы уже знал, что ты сбежишь после первого мазка.
— Возможно.
— Но сейчас — ты никуда не денешься. И пока ты под пледом, в тапках и в пижаме с уточками — ты моя модель. И лучший пациент. Потому что с тобой не скучно даже в болезни.
Мы уже не смотрим Netflix. Или, точнее, он ещё играет на фоне — какой-то второсортный сериал, где главный герой выглядит так, будто влюблён одновременно в трёх девушек-трансгендеров. Но мне всё равно.
Я лежу, закутанная в плед. Голова — на коленях Луи. Его футболка пахнет немного мятой хлопчатобумажной наглостью и чем-то сладким, но не приторным. Возможно, этим пахнет глупое влечение. Или сироп от кашля. Он не шевелится, только иногда чуть-чуть поправляет плед, когда думает, что я снова дёрнулась.
— Если ты уснёшь и начнёшь храпеть, я запишу это на диктофон и поставлю тебе на будильник, — бормочет он почти шёпотом, но беззлобно.
Я чуть улыбаюсь, но не открываю глаза. Потому что веки тяжелые, как драматизм в мексиканском сериале. Горло саднит меньше, температура спала, а в голове всё глуше. Не в плохом смысле — просто... спокойно. Очень спокойно.
И я не думаю. Не выбираю слов. Просто позволяю полусну сделать своё дело. И между выдохом и вдохом, между пульсом и тишиной, я говорю — совсем тихо:
— Мне с тобой... как дома. Как будто безопасно.
Слова вырываются сами. Без фильтра. Без внутреннего редактора. Я не знаю, слышал ли он. И не хочу знать. Потому что это звучит... слишком. А слишком — пугает. Но Луи ничего не говорит. Просто продолжает смотреть в экран, чуть крепче прижав меня к себе.
Через минуту я уже почти сплю. Ушедшая, растворённая, ленивая, как кот на подоконнике. Мне не снится ничего. И впервые за последние недели это — хорошо.
***********************************************************************************************
Я просыпаюсь, когда Луи уже встаёт.Он двигается тихо, почти незаметно. Как человек, который умеет уходить, не потревожив. Одевает куртку, поправляет рюкзак, берёт пустую кружку с моего столика. На секунду замирает, как будто чего-то ждёт.
Я прищуриваюсь сквозь сон. Он замечает.
— Прости, разбудил? — шепчет.
Я мотну головой. Или просто моргнула? Разница небольшая. Он склоняется ближе. И, прежде чем открыть дверь, вдруг шепчет — очень тихо, почти касаясь виска:
— "Мне с тобой как дома. Как будто безопасно." - а потом целует меня в висок и тихо закрывает за собой дверь.
Я лежу. С пледом. С температурой. С сердцем, которое только что сделало сальто назад и кувырок вперёд.И улыбаюсь очень глупо и очень широко. Как будто мне шестнадцать, и я впервые услышала "останься, я рядом".