Глава 14
Я вваливаюсь в аудиторию с кофейным стаканом в одной руке и полуживой надеждой на обычный день — в другой. Селеста позади меня что-то говорит о преподавателе, но я не слушаю. Моё внимание занимает новость на доске:"Сегодня — дебаты. Тема: "Есть ли место романтике в современном обществе?" Пары определяются случайным образом."
Селеста цокает языком:
— Если тебе выпадет какой-нибудь ботан с аллергией на чувства — считай, день потерян.
Профессор с садистской улыбкой на лице бросает:
— Салливан и Томлинсон. Вы — пара номер четыре.
09:10. Аудитория. Начало дебатов
Я стою напротив Луи. Он выпрямляется, как будто собирается читать присягу. Я — как будто сейчас кого-то уволю.
— Удачи, — говорит он, склонив голову. — Постарайся не влюбиться в мои аргументы.
— Только если ты не начнёшь цитировать Тейлора Свифта, — отвечаю, усмехаясь. — Хотя даже тогда шансы малы.
10:00. Дебаты
— Романтика — это фундамент, — Луи выходит вперёд, небрежно держит микрофон, будто это его стендап, — без неё мы бы все сейчас переписывались в Tinder фразами "ты ешь носки или я просто нравлюсь тебе?" И никто бы не женился.
Смех в зале. Он продолжает:
— Романтика — это не розы и серенады. Это когда ты знаешь, как человек пьёт чай. Когда ты помнишь, что он боится фильмов про кукол, но всё равно смотрите вместе. Это привычка... с привкусом чувств.
Я закатываю глаза так сильно, что почти вижу свою затылочную долю.
— Ты поэтично описал зависимость. Мы так романтизируем "маленькие детали", что забываем: это всего лишь человеческий сервис. Ты мне чай, я тебе поддержку. Сделка века.
— Лиша, — он смотрит на меня чуть искоса, — ты говоришь о любви как бухгалтер. Где эмоции?
Я выхожу вперёд, сцепив пальцы:
— Эмоции — это прекрасно. Но современная романтика — это презентация. Это когда ты больше волнуешься, снял ли ты "вот этот момент" на сторис, чем прожил ли ты его по-настоящему. У нас свидание с телефоном, а не друг с другом.
В зале кто-то нервно смеётся. Кто-то кивает.
— Да, — я делаю паузу, — мы хотим чувств. Но в реальности чаще получаем "он прочитал, но не ответил", "она лайкнула бывшего", "мы встретились — и оба смотрели в экраны".
— А может, — Луи делает шаг вперёд, — это просто адаптация. Любовь не умерла. Она эволюционировала. Стала мемом. Гифкой. Рилсом на 30 секунд — но от этого не менее настоящей.
— Только ты не знаешь, любит ли тебя человек — или просто его алгоритмы считают тебя эстетичной.
Пауза. Кто-то в зале затаил дыхание.
Луи улыбается уголком губ:
— А может, это и есть романтика сегодня — найти кого-то, с кем даже алгоритмы совпадают.
12:00. Кафе. Перерыв
— Он тебя размазал, — тянет Селеста, отпивая кофе. — Но красиво. Я бы обеим сторонам выдала микрофон и просто слушала, как вы препираетесь на собственной свадьбе.
— Спасибо за поддержку, обожаю, когда ты заодно с противником, — бурчу я, ковыряя вилкой чизкейк. — Я его не ненавижу. Просто... у него такой тон, что я одновременно хочу поаплодировать и ударить меню по лицу.
Селеста кивает с видом всезнающего будды:
— Ммм. Классическая химия. Даже описание у вас как у пары Netflix-шоу. Вы ещё чуть-чуть и превратитесь в enemies-to-lovers, только в кампусной версии.
Я закатываю глаза, но не слишком активно. Потому что где-то глубоко внутри — я боюсь, что она не ошибается.
12:30. Финал дебатов
Луи:
— Романтика — это не "любовь до гроба" из голливудских фильмов. Это когда вы в 2 ночи идёте за шаурмой, хотя оба на диете. Это когда ты злишься, орёшь, хлопаешь дверью — но всё равно держишь другого за руку, потому что он твой человек, даже в этой истерике.
(Он делает паузу и смотрит в зал, где кто-то тихо смеётся и кивает.)
— Она не идеальна. Она в сообщениях "напиши, когда дойдёшь". В "ты дурак, но я всё равно тебя люблю". В том, что ты сидишь молча рядом, потому что знаешь — человеку нужно просто, чтобы кто-то был.
— Это не розовые фильтры. Это забота в худший день. И да, это может быть не вечно. Но если ты хотя бы раз чувствовал это — ты знаешь, чего стоит попробовать снова.
Я:
(делаю шаг вперёд, голос уверенный, но не холодный)
— Звучит красиво. Почти как трейлер к фильму "Всё равно расстанутся". Только вот в жизни не всё так.
(я смотрю в глаза Луи)
— В 2024-м "я скучаю" чаще значит "я просто пьяный". "Ты мне нравишься" — это реакция на сторис. И вместо "я тебя люблю" — сердечко под фоткой в купальнике. Мы заменили чувства на лайки, и теперь надеемся, что нас заметят алгоритмы.
(я делаю шаг вперёд, смотрю в зал — и чуть тише)
— Романтика не умерла. Она просто... обесценилась. Она стала транзакцией. Кто-то платит вниманием, кто-то — ожиданиями. А когда курс падает, мы думаем: "а может, ну её".
(пауза)
— Но если вдруг, посреди этого цифрового свинарника, кто-то всё же подаёт тебе чай, когда ты ревёшь под одеялом... то, возможно, романтика ещё жива. Просто она теперь выглядит иначе.
Я опускаюсь на своё место, будто приземлилась после полёта без парашюта. Сердце всё ещё отбивает чечётку по рёбрам, руки подрагивают — то ли от адреналина, то ли от злости, то ли от того, что он смотрел так, будто между нами не дебаты, а недоговорённый поцелуй.
Селеста поворачивается ко мне и хихикает, как будто мы только что выиграли скрытую битву:
— Ну всё. Ты официально размазала его по линолеуму. Видела его лицо под конец? Если бы он сказал ещё одно слово — начал бы извиняться за существование романтики вообще.
Я улыбаюсь, но уголки губ подрагивают — внутри всё не так легко.
— Просто сделала ему красиво, — говорю.
— Слушай, я даже немного разочарована. Думала, вы там, на сцене, сцепитесь не на словах, а буквально.
Она хлопает меня по коленке и достаёт телефон — наверняка уже редактирует сторис с подписью "Моя подруга порвала зал и чьё-то сердце".
Я отвожу взгляд в сторону, туда, где сидит Луи, но не поворачиваю головы. Вижу только краем глаза, как он медленно кладёт руку на стол, как будто всё ещё в напряжении. И как будто продолжает смотреть.
И смотрит. Я чувствую это буквально затылком. Как будто на макушке зажглась невидимая лампочка под прицелом его взгляда. Не сверлит — прожигает. Он не аплодировал. Но и не отвернулся. Я вцепляюсь в ручку, делаю вид, что читаю расписание на телефоне, и не поворачиваюсь. Потому что если посмотрю — всё, счёт снова будет не в мою пользу. Так что я просто сижу. Молчу. И чувствую, как тишина между нами наполняется чем-то новым. Густым. Тёплым. Не проговорённым.
14:00. Аудитория. После дебатов
— Мисс Салливан, — голос профессора окликает меня в тот момент, когда я уже готова была испариться. — Минуточку.
Я останавливаюсь как в кино, где персонаж чувствует, что сейчас прозвучит что-то... судьбоносное. Или раздражающее. Тут как повезёт.
— Да, профессор?
Он снимает очки и смотрит на меня так, будто я — лотерейный билет. Потёртый, но перспективный.
— Кампус нуждается в вас.
— Обычно так говорят перед тем, как вручить мне лопату или микрофон, — бормочу я.
— Микрофон. — Он кивает. — Студсовет запускает экспериментальное мероприятие: "Ночь открытого микрофона: Люовь, ложь и отвращение. Я моргаю.
— Простите, что?
— Вечер признаний. Люди рассказывают вслух свои самые идиотские, кринжовые, романтические или абсолютно провальные истории. Публично. Добровольно. Иногда даже под гитару. Это... своего рода терапия. Через смех, неловкость и самоиронию.
— И вы хотите, чтобы я...
— Вела всё это, координировала, задавала тон. Людям нужен кто-то, кто не боится говорить глупости умно. А вы — как раз такой случай.
Я вскидываю бровь. Профессор выдерживает взгляд.
— Ну, — я пожимаю плечами, — звучит как мой обычный вторник. Договорились.
Выхожу — и тут же сталкиваюсь с ним. Прямо за дверью. Как поджидал. А, скорее всего, так и есть.
— Ты стоишь тут сколько? — щурюсь, закидывая сумку на плечо.
— Достаточно, чтобы подслушать, как профессор называет тебя "динамит в джинсах" — Он улыбается. — Прямо лестно.
— Я надеюсь, он про интеллект, а не про темперамент. — Я иду мимо, он, конечно же, идёт рядом. — Ну что, ты доволен? Превратил лекцию в арену флирта и философии.
— А ты — в манифест про то, как любовь умерла, и мы все теперь в трауре с бокалом просекко.
— Ну, извини, что я реалистка.
— А я романтик, — пожимает плечами Луи. — Что ж, предлагаю: дебаты, раунд два. Вечером. Без свидетелей. С пиццей. И возможно... меньшим количеством аргументов. Или, наоборот, более личными.
Он приостанавливается, смотрит вбок, будто это случайно, но я вижу, как он затаил дыхание.
Я останавливаюсь тоже. Поднимаю на него взгляд.
— Луи, мне нужно готовиться. У меня "Открытый микрофон". Мероприятие, где люди публично позорятся. Я веду. Это важно.
Он кивает. Слишком быстро, будто заранее готовился к отказу.
— Понял. Позорься красиво. Я приду. Послушаю. Похлопаю. И, может быть, даже расскажу что-то сам. Ну, если вдохновение не сбежит первым.
— Главное — чтобы оно не испугалось тебя в твоих романтических штанах. — Я улыбаюсь краем губ и разворачиваюсь.
— До вечера, Латтушка.
Он не идёт следом. Просто остаётся стоять — руки в карманах, спина к стене, глаза в мою спину. А я... иду. Потому что иначе могла бы остановиться. А это — не по сценарию.
Я захожу в комнату, скидываю сумку и моментально падаю лицом в подушку. Хочется лечь и больше никогда не вставать. Даже ради еды. Особенно после того, как весь кампус, похоже, теперь думает, что у меня романтические разборки в прямом эфире.
Селеста сидит на полу у шкафа, примеряя свои сапоги как будто собирается на ковровую дорожку. Она только мельком бросает взгляд в мою сторону:
— Ну, ты или умерла, или хочешь внимание. В обоих случаях — подожди, я со шнурками борюсь.
— Не. Я просто морально перевариваю факт, что сегодня вечером я ведущая Open Mic Night.
Селеста тут же застывает, как багнутый персонаж в Sims.
— Подожди. Ты? На сцене? Добровольно?
— Это был шантаж, замаскированный под предложение. Профессор сказал, что у меня "потенциал и харизма с привкусом безрассудства".
— Это же буквально описание моего бывшего. Чем тебе платить за участие?
— Честью. И внутренней паникой. Короче, ты идёшь?
Селеста встает, кладёт сапог на тумбочку и делает шаг ближе, прищурившись:
— А ты хочешь, чтобы я просто сидела в зале или...?
— Нет. Хочу, чтобы ты вышла на сцену и рассказала свою какую-то историю.
— О БОЖЕ, ЛИША!
— Это идеальный контент! Неловко, громко, кринжово — три в одном. Назовём это терапией смехом. Или самопожертвованием ради веселья.
— Уж лучше я спою "Toxic" Бритни Спирс под укулеле. В наушниках. Без укулеле.
— Подумай. У тебя есть два часа, чтобы либо решиться, либо придумать хуже. — Я беру бутылку воды и направляюсь в ванную. — А я пока пойду потренируюсь в отражении. Хочу потренироваться не выглядеть как уставшая совесть вселенной.
— Эй, — кричит она мне вслед. — А Луи будет?
Я выглядываю из-за дверного косяка с лицом "смешно, но не спрашивай".
— Он сказал, что "возможно выступит". А я сказала, что "возможно не сбегу со сцены". Мы оба солгали.
Селеста усмехается и снова берётся за шнурки:
— Тогда точно иду. Кто-то должен хлопать, когда ты неловко забудешь слова. Или падать в обморок от стыда за Луи.
— Спасибо, подруга. Золотой ты человек.
— И красивая, не забудь. Это важно на живом микрофоне.
Над сценой висит баннер, явно сделанный на коленке: кривые буквы, вырезанные из цветного картона, сложились в "Love, Lies & Cringe". Одна буква "R" приклеена вверх ногами. Идеально. На сцене — микрофон на тонкой стойке и свет, который, судя по логике прожектора, освещает только край сцены и чей-то нос в первом ряду. DIY-вечер в студенческом стиле: чуть фриковато, немного неловко и абсолютно по-честному.
Зал почти полон. Кто-то с ноутбуком, кто-то с попкорном в стакане из-под латте. В углу сидит парень в кроп-топе и читает вслух стихи своему плюшевому мишке. Атмосфера — как перед запуском ракеты. Только ракета — это мы. И она сделана из юмора, позора и попыток звучать глубоко. Я выхожу на сцену с карточками, которые уже выглядят так, будто я ими пережила войну и чайную катастрофу.
— Привет, я Лиша. Если вы здесь, значит, вы любите кринж чуть больше, чем нормальные люди. Или просто хотите услышать, что кто-то облажался сильнее, чем вы в директе у своего бывшего. Зал смеётся. Кто-то аплодирует. Мне хочется обнять этот зал.
— Сегодня у нас свободный микрофон. Настоящий open mic. А значит, всё, что будет сказано, останется... в студенческом чате. Поехали!
Первой на сцену выходит рыжеволосая девочка с веснушками и рассказывает, как она однажды заказала парню такси после свидания... и случайно отправила его по своему адресу. Он подумал, что это приглашение. И приехал. Со цветами. В 23:50. А её дома не было.
Следующий — парень с серёжкой в носу, который признаётся, что в 11 классе случайно отправил дикпик в родительский чат. Его мать до сих пор называет это "тем самым скриншотом". Зал ревёт от смеха, кто-то сползает под сиденье. Я уже думаю, что дальше будет только трэш, пока не вижу, как к сцене идёт он. Луи. Без микрофонного пафоса. Без куртки-героя дня. Просто в чёрной футболке, с гитарой и спокойным лицом. Но глаза ищут мои. И находят.
Он встаёт к микрофону, смотрит в зал — но говорит будто только мне:
— Эй. Я Луи. Да, тот самый. Песня — это признание. И... немного извинение. Я не поэт, я просто плохо молчу.
Он начинает играть. Пальцы уверенные, ритм ровный, как дыхание. Но слова...
Он берёт первый аккорд. Уверенно, точно. Гул в зале замирает. Кто-то поправляет наушник, кто-то наклоняется вперёд, будто улавливая, будет ли это снова что-то ироничное... или на этот раз по-настоящему.
Куплет 1 он поёт чуть тише, чем обычная сцена требует. Но от этого каждое слово будто проникает глубже.
«Если бы ты знала, как молчишь порой...» — голос шершавый, как наждак, но в нём нежность. Я замираю.
"Словно выключаешь в комнате весь зной.
Если бы ты видела, как идёшь сквозь смех —
И каждый шаг — как вызов, как грех."
Он не поёт про «какую-то девушку». Он поёт про меня.
Каждая строка — как будто он тихо проговаривал их в моей комнате, пока я спала. Как будто они родились из тех вечеров на полу, над маркерами и пледами.
Куплет 2 уже сильнее. Голос увереннее, струны отзываются в груди.
«Ты как буря в чашке — но она моя...»
Я сглатываю. Чёрт. Даже у Селесты на лице редкое: «ого». Она слегка поворачивает ко мне голову и шепчет:
— Он тебя раздевает песней. Эмоционально.
"Я ловлю в ней капли — там живёт весна.
Ты не влюбляешься — ты кидаешь взгляд,
И никто из живых уже не назад."
Я фыркаю. Но сердце бьётся где-то под рёбрами, не в ритме, а в каком-то сбивчивом «он поёт обо мне, он правда это поёт обо мне».
Припев звучит почти... исповедально.
«Ты — как выстрел под кожу...»
Зал затих. Даже те, кто шептался или ел попкорн — застыли. Слова ложатся точно. В зал. В сердца. В меня.
"Ты — как кофе без сахара, всё же.
Я бы мог отступить, мог сбежать —
Но где бы ни был, буду ждать.
Ты — не просто сюжет, не игра,
Ты — мой ветер, мой дождь, моя тишина."
Куплет 3 — и в его голосе почти дрожь. Или это мне кажется.
Он почти улыбается на «Ты берёшь футболки — и весь мой день...»
А у меня — дыхание сбивается. Потому что это был наш прикол. Наш код. И теперь — он на сцене. В песне. В зале. Среди чужих. И всё равно только наш.
"Ты умеешь молчать громче сотен сцен.
Ты — мой август в июле, мой свет в окне,
Ты как стих, что не пишется — только во сне."
Я моргаю. Не потому что хочется. А потому что иначе — слёзы. А их тут не должно быть.
Но он поёт про меня, и теперь это знает весь зал.
Финал.
«И если однажды исчезнешь вдруг —
Я приду по следам твоих глупых шуток...»
Он отрывает взгляд от гитары. Смотрит прямо на меня.
— Потому что смеёшься — как дом звучит.
А в тебе моё сердце... и ритм стучит.
Последний аккорд гаснет. Пауза. Полная, настоящая. Зал не хлопает сразу. Потому что — все всё поняли. Потому что в этом моменте, в этой песне, не было шуток. А потом — буря. Хлопки, свист, крики. Кто-то даже встаёт. Кто-то хлопает слишком долго. Но я не слышу. Потому что Луи всё ещё смотрит на меня. А я — на него. И в этот момент между нами — нет ни сарказма, ни забавных подколов. Только одно: мы. В этих строках. В аккордах. В той самой тишине после последнего куплета. Он кивает мне чуть-чуть. Как вопрос. Я не киваю в ответ. Но я улыбаюсь. Так, что щёки ноют.
Я не знаю, что мной движет. Это не разум — он где-то отстал на середине куплета. Это не сердце — оно до сих пор не может выговорить ни одного связного слова. Это... просто я. Весь вечер, каждая их фраза, этот зал, его голос, строчки, в которых я — не метафора, а человек. И вот он идёт по коридору за сценой, один, с гитарой за спиной, и я стою, сжимаю карточки, но внезапно... срываюсь.
— Луи!
Он оборачивается, слегка удивлённый. А я уже бегу. Не быстро, не в слоу-мо, не как в кино. А как будто поздно вспомнила, что хочу жить. Подбегаю, хватаю за футболку — и целую. Не думая. Не спрашивая. Не объясняя. Его губы тёплые. Он замирает на полсекунды. А потом — отвечает. Не торопясь. Но так, что у меня подкосились колени, и я схватилась за его футболку, как за поручень в метро.
— Ну, здравствуй, — шепчет он, когда отрывается всего на пару сантиметров.
— Прости, — выдыхаю я. — Я просто... не могла не.
— Слава богу, — улыбается он. — А то я думал, ты опять сбежишь.