Глава 10
— Лиша. Я потолстела.
Селеста стоит в дверях ванной, как персонаж из психологического триллера, и держит в руке весы. Весы, мать их. Я ещё толком не проснулась, а она уже готова читать мне лекцию о жирах, углеводах и предательстве собственного тела.
— Так. А я тут при чём? — бурчу я, зарываясь в одеяло, как в последнюю надежду человечества. — Может, ты просто надела серьги потяжелее?
— Минус шутка. Плюс два кило, — драматично сообщает она и поднимает подбородок, будто собирается огласить приговор.
— Может, это грудь подросла. Или мозг, вдруг ты стала умнее. Я слышала, он тоже что-то весит.
— Я серьёзно, — говорит она и тычет весами в мою сторону. — И ты идёшь со мной на пробежку. Потому что я не пойду страдать одна.
— Это шантаж?
— Это сестринство.
И вот мы уже на улице, в кроссовках, с лицами, на которых отражается вся трагедия пятничного утра. Я клянусь, воздух пахнет предательством и холодом. В парке ещё никто не умер, но это явно недоразумение времени.
— Напоминай мне, зачем я на это подписалась?
— Потому что ты обожаешь меня.
— Я обожаю шоколад. Ты — просто соседка по комнате с чрезмерной инициативой.
Мы начинаем трусить по аллее, и я сразу чувствую, как мои колени шепчут "за что", а легкие — "это конец". Селеста, между тем, выглядит так, будто снимается в рекламе фитнес-напитков: румянец, волосы в хвост, дыхание ровное, как у серфера на йоге.
— Слушай, ты точно прибавила два кило, а не уверенности в себе? — пыхчу я, хватаясь за бок.
— Бегай — меньше говори, — отрезает она.
И вот мы подбегаем к стадиону. Солнечные лучи лениво растекаются по траве, а мимо футбольного поля несётся смех парней. Среди толпы замечаю там и Луи, черт возьми, я совершенно не знаю етого парня, он еще и спортсмен в придачу. Весь из себя лукавый, в спортивной майке, с мячом под ногой и толпой друзей, таких же, как он — расслабленных, громких и красивых, как грех.
Он бежит по полю с такой лёгкостью, будто у него вместо ног — пружины. Мяч будто прилип к его кроссовкам: он катит его вперёд, делает быструю передачу, отскакивает в сторону, ловит пас обратно. Всё — как по нотам. Даже его волосы ведут себя, как по заказу: взъерошенные, вздрагивают на ветру, как в замедленной съёмке. Мешало бы, наверное, но Луи — из тех, у кого даже пот выглядит как модный аксессуар.
Он поворачивается на голос товарища — тот явно ошибается с передачей, и мяч уходит далеко вбок. Луи выпрямляется, вскидывает руки и громко, на весь стадион, возмущённо:
— Стайлс, чёрт побери, ты что ослеп! Это же было в метр от тебя!
Смех разносится по полю. Гарри, лохматый и с искренне невинным лицом, машет ему рукой, будто это извинение.
— Я просто подаю с душой! — оправдывается он.
— С душой?! Ты подаёшь так, будто у тебя внутренний конфликт с мячом и ты пытаешься его изгнать из этой вселенной! Ты бабушку на лавке чуть не похоронил повторно! — Луи уже ржёт, хлопает себя по ногам, отходит назад и готовится к следующей атаке.
Он весь как будто из фильма, да. Из тех, где герой харизматичный до наглости, уверенный в себе до абсурда и абсолютно невыносимый. Он весь в игре, но каждый его жест — будто репетиция какого-то фильма, где он — главный герой, а камера влюблена в него чуть больше, чем следует.
Селеста тем временем рядом шумит, как сломанная пароварка. Пыхтит, пинает воздух, жалуется, что в бедре "что-то хрустит". Я же в этот момент превращаюсь в картонную версию себя: стою, туплю, смотрю. Не дышу.
Луи. Улыбка на пол-лица. Волосы в беспорядке, футболка прилипла к спине, и он будто нарочно притворяется, что не знает, как дьявольски хорошо выглядит. Его движения — быстрые, уверенные, он кричит, подсказывает, хлопает своих пацанов по плечу, кивает, бросает короткие команды. А потом — идеальный пас. Один разворот, и гол.
— Вот! Вот так надо, Гарри, учись пока я жив!
И в этот момент он поворачивает голову. Замечает меня.
— Эй, Латтушка! — выкрикивает он с такой наглой уверенностью, как будто мы женаты уже лет десять.
Моё лицо превращается в мем. Я вжимаю голову в плечи и делаю вид как будто я только не пялилась на него в открытую. Я вообще-то бегаю. Спортсменка. Занята.
Через три секунды я, конечно, спотыкаюсь. Судьба любит, когда я делаю вид, будто всё под контролем.
— Ого, Латтушка, ты что, решила проверить, как асфальт на вкус? — раздаётся у уха голос, в котором смеётся половина футбольного поля, а вторая половина почему-то волнуется.
Я моргаю. Он прямо передо мной. Слишком близко. Вот прямо слишком. Его ладонь — тёплая, крепкая, пахнет летом, жвачкой с мятой и наглостью. Ещё немного — и можно будет списать его аромат в любимые духи.
— Слушай, я даже не знал, что ты умеешь падать так артистично. — он склонил голову, взгляд ехидный, — почти как балерина. Только без баланса. И грации.
— Если б я знала, что ты следишь за моей техникой, нарядилась бы в розовую пачку и включила "Лебединое озеро". — фыркаю я, пряча дрожь в коленках за сарказмом.
— Не стоит. Я и так уже впечатлён. — он отпускает мою руку, но делает это медленно, словно проверяя, не упаду ли я снова.
Он отпускает мою руку медленно, с таким видом, будто я — хрустальная ваза с опцией "рухнуть в любой момент".
— Ты мне свистнул, как собаке. — поджимаю губы.
— Не обижайся, Латтушка, я свищу только особенным. — он подмигивает. — А вообще, твой гардероб вдохновляет. Никогда не думал, что спортивные лосины могут быть оружием массового отвлечения.
— Хочешь, одолжу? Поиграешь в них, может, Гарри начнёт подавать лучше. — я улыбаюсь, даже не пряча укол. А Гарри, как по заказу, снова промахивается. Боже, кто его вообще в команду взял?
— Если Гарри наденет такие лосины, мне придётся сжечь глаза. — Луи делает шаг ближе. Его голос становится тише. Слишком тише.
— У меня лучше идея. В следующий раз — стартуешь пробежку с моего окна. У меня отличный кофе — и тут я почти хихикаю. Почти. Потому что если начать, — не остановлюсь. А он смотрит, будто сказал что-то невинное. Хотя мы оба знаем — там ни грамма невинности.
— Подумаю. Может, как раз в твоё окно и врежусь. По инерции. — отзываюсь, отворачиваясь. Лицо уже предательски горячее, чем моё бедро после трения об воздух на пятом километре.
— Вот и договорились. Пиши, как решишь. А пока иди — твоя подруга уже в следующей жизни, кажется. — Я оглядываюсь — и правда, Селеста уже на горизонте, как гордая антилопа.
— Спасибо за первую помощь, мистер Томлинсон. Стараюсь больше не умирать при тебе.
— А я — стараться быть менее сексуально разрушительным. Но, честно, слабо верю в успех. — И он уходит. Возвращается на поле, где Гарри всё ещё обсуждает с мячом, кто виноват в их отношениях.
***********************************************************************************************
Я валяюсь на кровати в позе побеждённой жизни — нога на подушке, сверху компресс, который должен быть холодным, но уже скорее символический.
Селеста на полу. Скрутилась на коврике в какую-то форму бублика и пытается дышать "сквозь напряжение".
— Ты выглядишь как просвещённый кактус, — говорю я, уставившись на неё. — Осталось только вырасти иголки и питаться солнечным светом.
— Я очищаю чакры, — важно отвечает она, не открывая глаз.
— Да? А ты уверена, что это чакры, а не последствия пары киллограм которые набрала?
— Лиша, твоя ирония — это вообще отдельный вид загрязнения ауры.
— Отлично, тогда я просто стану ядерным реактором.
И в этот момент — дзынь.
Телефон пикает. Экран загорается, и я вижу имя. Louis Tomlinson.
Я замираю. Селеста одним глазом открывает "третий глаз" и кидает на меня заговорщицкий взгляд.
— Ну-ну, — протягивает она, — и у кого это чакры внезапно заискрились? — Я делаю вид, что не слышу. Хотя сама уже тянусь к экрану.
Louis Tomlinson:
Ну что, как там твоя бедная героическая нога?
Выжила после столкновения с бетоном или уже написала завещание?
Я:
Она теперь требует компенсацию. Моральный ущерб, пару шоколадок и покой на ближайшие сто лет. Возможно, спа-процедуры. И адвоката.
Louis Tomlinson:
Покой отменяется. Пляж зовёт. Волны, песок, я в белой рубашке, ветер красиво развевает волосы — ну, кино, одним словом. Я даже могу идти в замедленной съёмке, если надо.
Я:
Ты забыл добавить: я хромаю как пират, проклинаю каждого встречного и сражаюсь с чайками за место на лавочке. Романтика в стиле "кошмар на ноге".
Louis Tomlinson:
Вообще-то звучит как артхаус. Подумаю над сценарием. Но раз ты не готова к прогулке под звёздами, компромисс: кино. Я, ты, экран, драматичное напряжение и ты, кидающая в меня попкорн, если я начну болтать.
Я:
Ты предлагаешь провести два часа в помещении, где темно, громко, и есть риск, что ты начнёшь комментировать каждый кадр.
Louis Tomlinson:
Да. Именно так. Особенно, если там супергерой в трико. Я не смогу молчать. Но попкорн я принесу. Сладкий. Ты сможешь метать его в меня, как в тире. Развлечение и терапия.
Я:
Сладкий попкорн? Фу! Как такое вообще можно есть? Уже представляю как я с сырным попкорном сижу в другом конец зала по дальше от тебя маньяка. Но, возможно...иду. Ради искусства. И ради ноги — она просит кондиционер и забвение.
Louis Tomlinson:
Заберу в девять. И не пытайся сбежать — Гарри уже у входа в общагу с фонариком и табличкой "Назад пути нет". Он серьёзен. Он даже не взял с собой сэндвич. Это жертва.
— Что ты там лыбишься, а? — доносится голос Селесты, подозрительно уж не такой спокойный для человека, который минуту назад был "на пути к себе".
Я слишком поздно опускаю телефон. Улыбка, видимо, уже впаялась в лицо.
— Никто, — неубедительно говорю я и почти тут же: — Луи написал.
Селеста, конечно, моментально бросает свой путь к просветлению, разворачивается и усаживается ко мне на кровать. Глаза её сияют, как будто это она идёт на свидание, а не я.
— И?! Что сказал?! Куда зовёт?! Ты идёшь?! Ты наденешь платье?!
— Стоп. — Я поднимаю руки, как регулировщик. — Он просто предложил кино. Без фанфар и красных дорожек.
— "Просто кино", — передразнивает она, качая головой. — Девочка моя, даже Netflix дома — это повод одеться, как будто идёшь брать "Оскар". А тут — Луи. Живьём. И в кино.
Она вскочила и уже копается в моём шкафу. Через секунду в воздухе летят джинсы, майки, какой-то странный пиджак, который я вообще не помню, откуда.
— Ты не наденешь это, — говорит она, выкидывая на кровать мою любимую серую футболку. — И это — тоже нет. Нам нужно что-то с характером. Что-то, что говорит "я вообще-то не старалась, но, чёрт, посмотри на меня".
— Может, я просто пойду в чём-то удобном? — пробую вставить я.
Селеста фыркает:
— "Удобное"— это когда ты идёшь на прививку, а не когда потенциально будешь держаться за один стакан попкорна с Луи Томлинсоном.
— Ты придаёшь этому слишком много значения, — бурчу я, хотя, если честно, сердце уже давно стучит не из-за ноги.
Я подхожу к шкафу, смотрю пару секунд... и вытаскиваю: чёрные джинсы — немного рваные на колене, но сидят идеально, белый топ — простой, но с квадратным вырезом,
и красную клетчатую рубашку, которую я обожаю — мягкая, теплая, и пахнет летом.
— Вот это. — Говорю твёрдо, будто выбрала оружие перед боем.
Селеста щурится, оценивающе:
— Ммм... Мило. Немного "рок-н-ролл", немного "я умею драться", немного "да, я знаю, что у меня крутые ключицы". Одобряю.
— Спасибо, стилист "Vogue на панике".
Она скалится и хлопает в ладоши:
— Осталось только сделать тебе причёску и выбрать духи, которые говорят: "я не специально, просто всегда так пахну".
Я смеюсь, падая на кровать, а внутри уже начинается карусель — предвкушение, нервозность, и лёгкое безумие.
***********************************************************************************************
Я открываю дверь и сразу чувствую, как на меня накатывает этот странный микс: предвкушение и лёгкая тревога. Луи ждал у машины. Ну, точнее, он явно не ждал, но видел, как я подхожу, и включил музыку на полной громкости, как будто так гораздо круче, чем если бы он стоял в тишине. Как же меня это бесит.
Он тут же поднял взгляд и ухмыльнулся, та самая, идеально отработанная улыбка, что всегда вызывает желание либо отвернуться, либо выстрелить что-то вроде: "Не смей улыбаться, я не готова". Но я этого не сделала. Я подошла и, как обычно, пошла на принцип.
— Ты что, с подиума? — щурится он. — Или Селеста просто решила, что ты должна выглядеть "умеренно недоступно"?
— Не задавай вопросов, на которые боишься услышать ответ, Томлинсон, — фыркаю я, садясь в машину.
— Вот за это я тебя и уважаю, Латтушка.
В машине пахнет мятной жвачкой и чуть-чуть — его парфюмом. Пока они едут, болтают ни о чём, перебрасываются шутками. Но как только здание кинотеатра приближается, Луи, не отрывая рук от руля, внезапно заявляет:
— Значит так. Сегодня — ужастик. Классика жанра. Кровь, вопли, драма. Настоящее кино.
— Ты с ума сошёл, — тут же отвечаю. — Я не хочу потом две недели спать с ночником и винить в этом тебя. Комедия. Глупая, романтичная, с обязательной сценой на крыше.
— Но я морально настроился бояться вместе с тобой, — делает он страдальческое лицо.
— Ты просто хочешь смеяться надо мной, когда я начну прятаться за попкорном.
Он выдерживает театральную паузу.
— Ну ладно. Уговорила. Пусть сегодня будет твоя крыша.
У кассы Луи делает заказ, и кассир, не поднимая глаз, выдёргивает два билета.
— Первый ряд, — объявляет он.
— Первый ряд? — Луи поворачивается к Лише и, опуская взгляд на билеты, ухмыляется. — Ну всё, даже не думай лезть ко мне со своими поцелуями.
— Поверь, я как нибудь справлюсь.
***********************************************************************************************
Экран сиял над нашими головами, как будто собирался нас сжечь. Первый ряд. Угол обзора — будто я легла под Эйфелеву башню и решила смотреть, как она давит на меня металлом чувств.
Луи сидел рядом, с видом человека, который терпит пытку. У него на коленях — ведро попкорна, в глазах — желание уволиться с поста моего друга. На экране — романтическая комедия "С любовью из Прованса". Красивый француз бежал по лавандовому полю, будто его преследовала налоговая, а не чувство.
— Почему он бежит? Кто-то умер? Или это просто французская привычка — бегать в полях без причины?
— Потому что он торопится к ней, Луи. Там, может, драма. Сердце. Любовь. Всё вот это.
— У него сердце, а у меня — истерика. Он бежит, как будто хочет обогнать сюжет.
Я зашипела на него, как чайник. Не потому что не соглашалась — просто я уже начинала хихикать, а если начну смеяться, не остановлюсь.
— Ты просто циничный сухарь, — пробормотала я.
— Я — глашатай здравого смысла, — сказал он, кидая себе в рот горсть попкорна. — Этот фильм — как если бы любовные открытки научились двигаться и разговаривать.
На экране героиня стояла на балконе под дождём. Босиком. В белом. Конечно. И, естественно, начинала плакать.
— Ах, дождь. Без дождя ни одна драма не работает. Где их зонтики? Где носки? Почему люди страдают всегда босиком?
— Это красиво, Луи. Это визуальный язык эмоций. Ты бы понял, если бы у тебя были чувства.
— У меня есть чувства, — возмутился он. — Например, раздражение. Или тревога, что у неё сейчас гайморит начнётся.
Я прикрыла рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Он был невозможен.
Но смешной. И — чёрт — даже в этом полумраке я видела, как у него блестят глаза, когда он ухмыляется. На экране пара наконец сошлась в аэропорту. Объятия, музыка, поцелуй.
— Не-е-е-ет. Только не аэропорт. Место, где все всегда либо умирают, либо целуются. Других вариантов не существует.
— А что, ты бы хотел поцеловаться в... где? В «МакДональдсе»?
— Ну, хотя бы там есть картошка. И не надо бегать по лавандовым полям, чтоб заслужить поцелуй.
— Ужасный ты романтик, Томлинсон.
— Я — реалист. А это кино — как будто сценарий писал человек, который никогда не видел женщину, но видел три TikTok-а о любви.
Он ухмыльнулся и вдруг стал серьёзнее:
— В следующий раз я выбираю фильм. Хватит с нас босых истерик под Адель. — Как раз заиграла Адель.
Я склонилась к нему ближе, еле сдерживая смех:
— Вселенная тебя троллит. Прими это.
— И ты её главный агент, — буркнул он, но я видела, как он улыбается.
***********************************************************************************************
Луи остановился прямо у входа на кампус. Машина мягко притормозила, и я чуть подтянула плечо — от напряжения, которого не ожидала. В салоне было тихо. Только щелчок поворотника и мой собственный пульс, глухо отдающийся в ушах.
— Ну, вот мы и приехали, — сказал он и повернулся ко мне, всё ещё держа руки на руле. — Было весело. Даже без поцелуев на первом ряду.
Я усмехнулась, с трудом скрывая облегчение.
— Да, представь себе — и без карамельного попкорна в волосах.
— Ну, это пока. Я ещё отыграюсь, — подмигнул он, и в его тоне была привычная лёгкость. Такая, от которой у меня всегда немного подкашивались колени. Только сейчас — не подкашивались. Он медленно наклонился ближе. Чуть-чуть. Не в лоб. Не нагло. А так... как будто проверял, хочу ли я этого тоже.
И тут всё внутри меня дёрнулось. Даже не испуг — а скорее внезапное, громкое "нет" в голове, будто кто-то резко дёрнул стоп-кран.
Я повернула голову в сторону в последнюю секунду. Его губы легко коснулись моей щеки. Не страстно. Не обидно. Но отчётливо не туда, куда он целился.
— Оу, — сказал он. Почти шепотом.
Я выдавила что-то вроде улыбки и быстро взялась за ручку двери.
— Спасибо, что подвёз. И... за кино, — сказала я, стараясь говорить бодро.
— Конечно, — ответил он. Вроде бы всё спокойно, но что-то в его голосе стало тише. Чуть отдалённее.
Я уже стояла снаружи, хлопнула дверью и кинула взгляд через стекло. Он снова смотрел вперёд, будто ничего не случилось. Только вот случилось.
Пока я шла к входу в кампус, каждый шаг эхом отдавался в голове. Почему я отвернулась? Я ведь... хотела быть с ним. Разве не хотела?
Но в тот момент — это было сильнее меня. Как будто кто-то внутри заорал: "Не сейчас. Не так".
Я зашла в холл, остановилась и уткнулась лбом в холодную стену. Сердце бешено колотилось. Пальцы дрожали.
Это просто поцелуй, Лиша. Просто поцелуй. Только почему тогда всё внутри чувствуется, будто ты что-то испортила?