Глава 9
Я сую в рюкзак зубную щетку, беспорядочно скрученный зарядник и какую-то кофту, которая, скорее всего, мне не пригодится, но если не взять — точно пожалею. Чемодан не закрывается, я в панике сижу на нем сверху, прыгаю, застёгиваю молнию с боевым криком и только потом замечаю, что забыла положить носки. Значет буду без них.
Селеста, лёжа на кровати, наблюдает за этим цирком с видом «богиня терпения, уровень: вселенский».
— Уверена, что выживешь без меня хотя бы двое суток? — бросаю ей через плечо.
— Это ты, Лиша, уверена, что выживешь без меня, — она драматично поднимает руку в воздух.
Я смеюсь, подходя к ней ближе. Она вдруг хватает меня за руку, на удивление серьёзно.
— Я буду скучать.
— Я тоже, — отвечаю, не отпуская её взгляд. — Но ты продержишься. Максимум — пересмотришь мои сторис десять раз.
На выходе она суёт мне в руки банан и говорит, чтобы я "не забыла кушать, как нормальный человек, а не как фея на батарейке". Я машу ей из автобуса, и только когда поворот скрывает здание кампуса, позволяю себе выдохнуть.
В поезде я сажусь у окна, засовываю наушники поглубже в уши и включаю плейлист "потанцевать внутри головы". Солнце медленно ползёт по стеклу, пейзаж снаружи мчится назад, а я в своём собственном клипе — с трагичной улыбкой, взглядом в окно и, конечно, представлением, что на мне сейчас длинный плащ, а не толстовка с пятном от йогурта.
Музыка делает своё дело. Каждый аккорд будто подстраивается под мой ритм, а я, как ни странно, чувствую себя спокойной. Только дорога, музыка... и легкий запах бабушкиных пирогов, который уже живёт у меня в воспоминаниях.
Дверь распахивается еще до того, как я успеваю дотронуться до звонка. Бабушка стоит на пороге, в цветастом халате и с прищуром разведчицы, будто последние двадцать минут стояла за шторкой и ждала, когда именно я сунусь к ней без шапки.
— Ну наконецто! — восклицает она, прижимая меня к себе так, что у меня хрустят позвонки. — Я смотрю щеки всохли и ноги как спички стали, грею еду, срочно! - класическая бабушка? Да, именно она.
Дом встречает меня родным ароматом сдобы, старых книг и чего-то такого, что пахнет спокойствием и уютом.
Мы сидим за круглым столом на кухне, и я чувствую, как внутри всё наконец-то отпускает. Бабушка говорит, говорит, рассказывает про соседку, про политиков и про все на свете я лишь тихо киваю, жуя пирожок и ловлю себя на мысли, что как бы я не хотела раньше сбежать с этого места все равно более спокойнее чем здесь я никогда себя не чувствовала.
***********************************************************************************************
Вечер мягко опускается на город, как тёплое, но немного давящее одеяло. Золотисто-оранжевый свет медленно тает, оставляя за собой серо-фиолетовую тишину. Я сижу на подоконнике, поджав ноги под себя, укутавшись в бабушкин вязаный плед. Лоб прислонён к холодному стеклу, руки обвивают колени, как будто так можно удержать в себе хоть какую-то устойчивость.
На улице мир живёт своей жизнью — кто-то выгуливает собаку, кто-то несёт пакеты из магазина, у кого-то вечер только начинается. Но мне до всего этого нет дела. Я снова подглядываю в темноту напротив — комната Зейна. Пустая. Окна мертвы. Ни отблеска света, ни силуэта, ни звука. Как будто всё, что было между нами, тоже теперь — тьма.
В груди скребёт. Никакой драмы, никаких слёз — просто тяжело. Тяжело от того, что не сказала, не сделала, не дозвонилась. Хотя нет. Захотела. И так и не решилась.
Я отвожу взгляд и скольжу глазами по комнате. На полке — старая рамка. Я и Зейн. Он с безумно растрепанными волосами и кривой улыбкой, а я с мороженым на носу. Тогда он сказал: "Будем как эти старички, что держатся за руки и кормят уток". Я тогда засмеялась. А теперь вот сижу, как старушка, только утки — это мои эмоции, и кормлю я их грустью.
Фотографии одна за другой цепляют за живое: с пикника, с того самого дурацкого хэллоуина, где он был пиратом с картонной саблей, а я — ведьмой, но с метлой из швабры. Всё это будто не со мной. Будто с кем-то другим, у кого всё сложилось.
Я сжимаю плед крепче, как будто это поможет удержать время.
— Идиот, — шепчу я в пустоту, не зная, кому это больше — ему или себе.
И в этот самый момент телефон, брошенный на кровати, вдруг вспыхивает и издаёт короткий звук уведомления.
Я медленно тянусь и поднимаю его. На экране горит:
"У вас новый подписчик: Louis Tomlinson."
Экран подсвечен тускло, как будто и он понимает — настроение у хозяйки не праздничное. Я всё же разблокирую телефон и захожу в инсту. Уведомление мигом бросается в глаза:
"Louis Tomlinson поставил ❤️ на вашу фотографию."
Я щурюсь. Какая именно? Открываю.
Ах ты ж, блестящая мразь.
Это та самая сторис, где я в дурацком плюшевом комбинезоне в виде утки, который мне когда-то подарила Нэнси "на чёрный день и ПМС".
И вот — сообщение.
Louis Tomlinson:
Ну всё. Это конец. Теперь я официально боюсь твоего чувства стиля, Латтушка. 🐤☠️
Я прыскаю в голос. Что ж, депрессия отступает хотя бы на один раунд. Пальцы сами начинают печатать.
Я:
Зато тепло и удобно. Не то что твои дырявые джинсы, в которых ты выглядишь, как будто прошёл модный апокалипсис.
Мгновенно — три точки. Он набирает ответ. Залипаю на экран.
Louis:
Это не дырки. Это вентиляция. Вещи с историей, между прочим. В отличие от утки-убийцы моды.
Я:
Эта утка имеет душу. И, возможно, диплом в области дизайна.
Louis:
Душу? Тогда всё объясняет. Я просто завидую. Завтра сам надену комбинезон и устрою фешн дуель. Победитель получает — что там пьют утки?
Я:
Айс латте
Louis:
Латтушка, ты только что дала мне бизнес-идею. Duck & Latte. Бар для уставших студентов. Вход — только в комбинезонах.
Я:
Пиши завещание. Это будет бестселлер.
Он присылает стикер с аплодисментами. И вдруг ещё одно сообщение:
Louis:
Ты хоть улыбаешься сейчас? Или всё ещё сидишь и смотришь в окно, как героиня мелодрамы на Netflix?
Сердце — хоп. Я стираю улыбку, но она всё равно прорывается.
Я:
Чёрт. Подглядываешь?
Louis:
Угадал?
Я:
Может быть. А ты? Чего сидишь в инсте среди ночи?
Louis:
Может быть... тоже думаю кое о ком в комбинезоне утки.
Я зависаю. И в этот момент что-то внутри меня — лёгкое, тёплое, абсолютно живое — начинает раскручиваться, как старая музыкальная шкатулка, заевшая на одной ноте.
Louis:
Слушай, я сейчас в городе. Думаю, ты обязана мне чашку кофе за психотравму от этой фотки. Давай пересечёмся?
Я замираю, пальцы зависают над экраном.
Я:
Ох, я уехала домой на выходные. Сорян. Пуховая лапка вне зоны досягаемости.
Louis:
Потрясающе. Я собрался на свидание с уткой, а она сбежала в деревню. Что ж, жизнь — боль.
Я:
Тебе просто нужно завести плюшевую версию меня. Не отличишь.
Louis:
Если она будет такой же язвительной — боюсь, не выживу.
Louis:
Ладно. Тогда держу тебя на слове. Вернёшься — жду латтушку вживую. В костюме утки необязательно, но если надумаешь — я буду морально готов.
Я прикусываю губу, улыбаясь. Чёрт. Он и вправду собирается меня добить.
Но впервые за долгое время тоска в груди отступает. Немного. Пуховая утка справилась.
Louis:
Ну все, латтушка. Не теряйся там среди пирогов и сериалов про 80-е. Если исчезнешь, я подам в розыск. Как "утёнок, сбежавший в неизвестном направлении".
Я:
Это ты сейчас смеёшься, а через день будешь скучать по моим постам. Без меня тебе будет скучно и бессмысленно.
Louis:
Только не теряйся, ладно?
Я:
Не планирую. Спокойной ночи, Томлинсон.
Louis:
Спи сладко, латтушка. Не думай о бывших. Лучше думай о том, что я всё ещё жду свой худи обратно.
Я ставлю телефон на беззвучный, гасну лампу, ложусь на бок.
Эта чёртова идиотская улыбка, которую не стереть даже подушкой. Та, что вырывается сама по себе. Откуда-то изнутри. Смешно, неловко, тепло. Я смеюсь тихо, сквозь плед, чувствуя, как щеки пылают. Господи, что ты делаешь со мной, Луи Томлинсон.