Глава 7
Когда деканат объявил, что в честь начала учебного года нас ждёт культурно-просветительская экскурсия в городской Музей Музыки, все массово закатили глаза. Селеста заявила, что это «смерть от скуки под саундтрек Моцарта», но всё равно надела каблуки — кто знает, может, среди экспонатов попадётся какой-нибудь богатый наследник саксофонной династии.
Я же пришла, потому что... Ну, не знаю. Иногда полезно выбраться за пределы кампуса.
Селеста шла рядом, рассматривая экспозицию с видом профессионального критика: слегка прищуренные глаза, рука на подбородке, пауза перед каждым экспонатом.
— Если я вдруг начну понимать, что тут происходит, прошу, останови меня, — прошептала она, когда экскурсовод в третий раз упомянула слово "монохорд".
— Обещаю. Я на страже твоей легкомысленности, — ответила я и отошла чуть в сторону.
Луи стоял у витрины, как будто это не просто старый Gibson под стеклом, а нечто гораздо большее. Он смотрел на него так, как люди смотрят на детские фотографии — с теплом, горечью и каким-то непрошеным трепетом в груди.
Я подошла, по привычке уже настраиваясь на словесный тычок.
— Ну надо же. Не знала, что ты в восторге от музыкального антиквариата. Ты тут по учебе или по зову души?
Он даже не обернулся. Просто сказал:
— Это Gibson 1954-го. Представь, сколько песен она пережила. Сколько сцен.
— У меня тоже есть футболка 2009 года, она видела не меньше. Но почему-то никто не вешает её за стекло.
Он усмехнулся, едва заметно. Потом всё же повернулся ко мне. В глазах — не обычное его "я-сейчас-что-нибудь-уколю", а что-то тише. Глубже.
— Знаешь, я хотел быть музыкантом. В детстве. Писал песни, играл. Даже мечтал собрать группу.
— И? — я прищурилась. — Родители настояли, чтобы ты стал нормальным человеком с дипломом и ипотекой?
Он кивнул, медленно, с усталой иронией.
— У нас дома было строго. Музыка — для хобби. А в жизни главное стабильность. И банковская карта с кэшбеком.
Я замолчала. Честно, не ожидала. Казалось, за всей этой ухмылкой скрывался просто очередной самодовольный красавчик. А тут... парень, который когда-то мечтал стать кем-то другим. И всё ещё помнит, как сильно этого хотел.
— Так ты что, теперь живёшь по чужому плану и тайком заглядываешь в витрины?
— Примерно так, — вздохнул он. — Хотя в твоём исполнении звучит чуть трагичнее.
— Могу ещё драматичнее, — я подалась ближе. — "Юноша, покинувший мечту, заперт в стеклянном мире ожиданий родителей, ищет себя между грифом и грифелем".
Он рассмеялся. Этот смех — не насмешка, а облегчение. Будто кто-то на секунду дал ему выдохнуть.
В этот момент из соседнего зала доносится голос экскурсовода:
— Друзья, в следующей комнате — интерактив! Можно попробовать сыграть на старинном пианино. Кто хочет?
Луи посмотрел на меня. Я — на него.
— Ну, давай, мистер несостоявшийся музыкант, — подмигнула я. — Покажи нам, как звучала твоя мечта.
Он с лёгкой ухмылкой пошёл вперёд, а я осталась на месте, глядя ему вслед. И вдруг почувствовала: возможно, этот музей запомнится мне не из-за экспонатов.
Где-то позади Селеста уже начинала строить глазки экскурсоводу, а я — ловила себя на мысли, что парень, которого я считала заносчивым идиотом, только что сыграл на одной струнке внутри меня.
И, чёрт, звучало это подозрительно красиво.
В зале с интерактивом уже толпились студенты. Кто-то пытался изобразить Бетховена, гремя по клавишам так, будто собирался вызвать дух Шопена, кто-то снимал сторис с надписью "я культурный теперь". Но Луи стоял чуть в стороне, у пианино цвета слоновой кости, и рассматривал его с тем самым выражением лица, которое бывает у детей, впервые попавших в магазин игрушек и понявших, что можно взять всё.
Он провёл пальцами по клавишам — почти нежно. Сел. Посмотрел в сторону преподавателя, тот уже был занят чем-то другим и, видимо, забыл, что вообще здесь должен что-то контролировать.
— Ну давай, рок-звезда в изгнании, — пробормотала я себе под нос и облокотилась на стену, скрестив руки.
Первые ноты были осторожны, как шаги в темноте. А потом — вдруг — уверенно, свободно, будто он дома, Луи начал играть. Это не была сложная композиция, не концертное выступление — просто красивая мелодия, с оттенком чего-то знакомого, почти ностальгического. Лёгкая, как дыхание под утро. Грустная, как недосказанное.
И вот в этот момент зал замолчал.
Даже Селеста, зависшая с телефоном у стеклянной гитары, замерла, как будто поймала что-то редкое — или просто не хотела дышать, чтобы не спугнуть.
А я...
А я смотрела на Луи и понимала, что он сейчас совсем другой. Не тот, кто язвит и смеётся, кто подколол меня в холле и насмешливо вытягивал футболку из сумки. Сейчас передо мной сидел парень, в котором всё это — только маска. А внутри — музыка. И жаль, что кто-то когда-то решил, будто она ему не нужна.
Он закончил играть, провёл пальцами по клавишам, как будто прощаясь, и поднял взгляд. Наши глаза встретились.
Я попыталась включить привычную маску.
— Ну, теперь я точно поняла, почему ты не стал музыкантом, — фыркнула я. — Слишком хорошо играешь. Стандарты бы испортил.
Он ухмыльнулся. Чуть-чуть.
— А ты, оказывается, умеешь быть доброй. В маске сарказма, но всё же.
— Это была вежливость. Не привыкла освистывать людей в музее. Особенно тех, кто мог бы дать мне списать эссе.
— Щедро. Но я всё равно не дам.
Он встал, поправил рукава и, проходя мимо, тихо бросил:
— Спасибо, что осталась послушать.
Я осталась. И вдруг ощутила странное тепло внутри — как будто только что услышала историю, рассказанную без слов. Историю, которая ещё не закончилась.
***********************************************************************************************
Обратно к автобусу мы шли чуть поодаль от всех. Селеста впереди болтала с какой-то девушкой из курса, размахивая руками так, будто объясняла, как спасти мир при помощи хайлайтера и уверенности в себе. Я специально замедлила шаг, и, как по какому-то внутреннему закону, Луи оказался рядом.
— Тебе часто в голову приходят мелодии? — спросила я, чтобы заполнить тишину. Ну и потому что мне действительно стало любопытно.
Он хмыкнул:
— Иногда. Обычно, когда этого меньше всего хочется. Например, на паре по экономике или... в очереди в супермаркет.
— Романтично. Представила тебя у прилавка с молоком, такой весь вдохновлённый, на диктофон напеваешь.
Он усмехнулся и посмотрел на меня чуть сбоку. Медленно, как будто собирался что-то сказать, но передумал.
— А ты? У тебя когда мысли в голову лезут? — спросил он.
— Обычно, когда надо молчать. Или когда надо спать. Особенно когда надо спать.
— Проблемы?
— Гиперактивный мозг. И интернет. Смертельная комбинация. Я могу начать гуглить, как заваривают чай в Японии, и закончить видео о том, как пингвины падают, когда на них садятся чайки.
Он рассмеялся — и это был настоящий, неприглаженный смех. Не тот, что пускают в воздух ради вежливости. Тёплый. Живой.
— И это всё одна ты? — спросил он, покачав головой. — Представляешь, если бы мы поменялись жизнями на день?
— Ты бы не справился. Я слишком загадочная.
— Или просто невыносима.
— Это тоже вариант, — согласилась я с кривой усмешкой.
На несколько шагов мы просто шли в молчании. И тишина между нами вдруг показалась... не неловкой, а, наоборот, комфортной. Как плед в дождливую погоду или горячее какао, которое чуть обжигает губы, но всё равно приятно.
— Хочешь, сыграю тебе как-нибудь? — тихо спросил он, не глядя на меня.
Я удивилась. Немного. Но не показала.
— Только если репертуар — от Шопена до Спайс Герлз.
— Договорились, — кивнул Луи. — Но Спайс Герлз — только если ты будешь подпевать.
— Уж лучше я станцую.
Он посмотрел на меня — и в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не успела расшифровать. Может, тепло. Может, вызов. А может, просто отражение закатного солнца.
Автобус уже был виден впереди, а вместе с ним — реальность, расписание, скучные лекции и ещё более скучные завтраки в столовой.
Но эта прогулка — короткая, ни о чём — вдруг оставила ощущение, что что-то важное только начинается.