Он так сказал

Киндж уже давно проснулась, но лежала с закрытыми глазами, оттягивая момент «начала дня». Она прокручивала в мыслях заученную теорию Хофстеде, по которой необходимо было представить доклад на первой паре, но через решетки в голове, что так старательно выстраивала Киндж, прорывались мысли о потерянном друге. Яркими вспышками приходили воспоминания, от которых она всячески отмахивалась, но в конечном итоге ничего не осталось, как поддаться ностальгии.

Киндж сама себе часто задавала вопрос о том, как же так получилось, что они, из двух разных миров, стали так близки? Их первое знакомство в девятом классе было ни разу не примечательным: одетая в черное короткое платье, с собранными в пучок огненными волосами девочка сидела за первой партой, прямо перед учителем, как и следовало отличнице. Её Киндж видела лучше всех, когда впервые стояла перед классом и рассказывала о себе несколько коротких, незначительных фактов. Сначала ее даже позабивало то, как тонкие брови напряженно съезжают к переносице, а узкие губки поджимаются, образуя нечто похожее на маленькое сердечко. Но после того, как Киндж договорила и растерянно застыла на месте в поисках свободного места, хмурая малышка расслабилась и вместо сердечка ее губы вытянулись в полосочку.

— Садись со мной, я тут одна! — Ее большие глаза засветились, голос был тоненьким и звонким. Киндж вежливо улыбнулась, поблагодарила и пошла в ее сторону, а по классу раздались нескромные смешки.

Шепот заполнил пространство и, конечно, в тот момент новенькая была уверена, что обсуждают ее, но в действительности все косые взгляды посвящались «Зазнайке Вуди».
Услышав непрекращающийся смех за спиной, девочка сжалась от стеснения. Вы можете представить, что происходит в мыслях подростка, который изо дня в день видит миниатюрные ручки актрис по телевизору и тонкие талии моделей. Она обклеивала свои стены вырезками из модных журналов, страницы личного дневника безудержно заполнялись рисунками костей, обтянутых кожей, впалых щек и заметками о различных диетах. Она просыпалась с мыслью о красивом теле, взвешивалась, записывала цифры и рассчитывала, сколько килограмм предположительно сможет скинуть за неделю голодовки. Но, как это бывает, в конце недели она склонялась перед унитазом и вызывала рвоту до тех пор, пока желчь не начинала обжигать ей горло. Она убеждала себя, что, раз уж еда не успела перевариться, то и цифры на весах не увеличатся, но дрожащие руки и острые боли в желудке давали ей сигналы о том, что пора остановиться. Вся ее жизнь превратилась в бесконечные мысли о еде, только ей удавалось скинуть пять, а то и десять килограмм, как начиналось «празднование», и она заполняла желудок до состояния, пока еда не начнет рвотными рефлексами вырываться наружу.

В тот день Киндж специально надела кардиган, который на самом деле был великоват, так как принадлежал ее матери. Она обворачивалась длинной тканью, чтобы скрыть складки, что так противны были ее глазам. Собственное отражение в зеркале превратилось в главного врага, оно представало огромным жутким монстром, что порою переселялось внутрь и неустанно ревело. Любые взгляды интерпретировались как осуждение и высмеивание. Лишь прячась за широкой одеждой, она ощущала себя в безопасности.

— Какие у тебя глаза красивые! — Киндж вздрогнула от неожиданности, ведь весь урок Вивиан не обращала никакого внимания на соседку и лишь бесконечно задавала уточняющие вопросы учителю математики.

Все объяснения уже через десть минут после начала пары превратились для Киндж в белый шум, она пустым взглядом смотрела на доску, постепенно заполняющуюся уравнениями и задачами. Только после звонка Киндж пришла в себя.

Она сдержанно улыбнулась комплименту, «чтобы лицо не становилось чересчур круглым».

— Спасибо, а у тебя волосы невероятные. Это родной цвет?

— Ой, спасибочки!— Вивиан начала быстро собирать вещи в рюкзак, не переставая тараторить. — Да, но не уверена, принёс этот цвет волос мне больше проблем или счастья... Меня зовут Вивиан Вествуд, но чаще ты будешь слышать «Зазнайка Вуди», — Киндж не поняла обижает это ее или смешит, — но мне все равно, так даже прикольно.
Прозвище, конечно, задевало девочку. Сначала Вивиан подолгу спорила с одноклассниками, часто ввязывалась в драки и заливала слезами школьный туалет, но через несколько месяцев ей надоело, и было решено не обращать внимания на глупые шутки.

Во время диалога Киндж то и дело рассматривала тонкие ключицы девочки и ее длинные пальцы, и внутри поселялось тяжелое чувство, которое мы привыкли называть завистью.

— Пойдем, сейчас у нас урок литературы, тебе понравится: мистер Буш – лучший учитель в мире! О, хочешь на обеде я покажу тебе школу? Здесь такой крутой стадион, я там обычно обедаю...— Вивиан шла, неся на себе огромный рюкзак, который, казалось, вот-вот ее перевесит, и девочка столбом упадет на спину. А Киндж обнимала учебники руками, на ее плече болталась недавно купленная сумка. Некоторые, кто был знаком с «Зазнайкой Вуди» с удивлением провожали девочек взглядом, отмечая контраст между ними: маленькая худенькая непривлекательная Вуди с рыжей копной волос в старых вещах и статная упитанная брюнетка, облеченная с ног до головы в дорогущую брендовую одежду.

И хотя Киндж не имела привычки привязываться к людям, их дуэт быстро укрепился. Резкие переходы от «зазнайки» на уроках до «заводилы Виви», как прозвала ее позже Киндж, уже стали понятными и любимыми. На обеде они покупали какие-нибудь булочки или сэндвичи и сбегали на стадион, где, сидя на скамейках, обсуждали все на свете: от новых серий сериала до смысла жизни. На какой-то период искаженное мышление Киндж приходило в норму, и она вовсе не задумывалась о съеденных калориях: Вивиан не давала места этим мыслям, так как заполняла голову новой подруги собственной болтовней.

— Я постоянно представляю, как изменится наша жизнь, когда мы поступим в колледж? — Повзрослевшие с первого дня знакомства уже на год, девушки сидели на излюбленных скамейках.

— А как тебе представляется? — спросила Киндж, вглядываясь в чистое, спокойное голубое небо. И в душе было так же умиротворенно.

— Ну-у, — Вивиан предавалась мечтам, пока завязывала шнурки, — надеюсь, что мы поступим в один университет, желательно где-нибудь в Лондоне...Родители разъедутся и дадут друг другу жить спокойно, я устроюсь на какую-нибудь работу, чтобы помогать маме, Мире и малышу, — она вздохнула осенний воздух всей грудью. — Я бы хотела, чтобы мама стала счастливой...

Эти слова она произнесла будто бы в пустоту, и ей казалось, что, может, кто-то там сверху их услышит, может, кто-то там почувствует, как сильно она этого хочет и, может, тогда этот кто-то пошлет их семье нечто доброе и хорошее. Поднимая глаза вверх, она каждый раз загадывала одно и то же в надежде, что, если попросить счастья достаточное количество раз, то оно непременно придет, обвалится мягкой ватой на их хрупкие плечи, заполнит собою каждый миллиметр их квартиры.

— Если хочешь, значит так и будет, — высказалась Киндж, яро верящая в материальность мыслей. — Но для этого и мы сами должны постараться. Понимаешь? Когда я осознаю, как мы могущественны, становится даже жутко. Боюсь однажды проснуться и осознать, что ненавижу свою жизнь. И это будет только моя ответственность.

— Главное – держаться вместе.

— Точно. Вместе.

И они действительно держались... До недавних пор. Кто бы мог подумать, что чаша когда-нибудь и вправду заполнится. Что Киндж надоест быть бесконечно понимающей, прощать все глупые поступки Вивиан, быть для нее опорой, когда она сама отчаянно нуждается в поддержке. И кто мог знать, что Вивиан суждено пройти нелегкий путь для того, чтобы осознать все и найти дорогу к настоящей себе?

Киндж снова охватила тоска по бывшей подруге, почти сдавшись, она распахнула глаза, взяла телефон в руки и зашла в чат с Вивиан. Десятки сообщений от нее, на которые Киндж не ответила, мозолили глаза. Она потянулась к клавиатуре, чтобы написать «привет», но пальцы застыли в воздухе.

— Доброго утречка, спящая красавица, — мулатка вышла из ванной, обмотавшись полотенцем, которое практически ничего не прикрывало.

— Доброе утро, Монифа, — Киндж убрала телефон и поднялась с кровати, обводя взглядом изящные очертания подруги. Зависть снова пробирала изнутри, но она умело ее скрывала, натягивая улыбку. — Давно проснулась?

— Душ принять, по крайней мере, успела, — Монифа села на кровать и начала наносить на тело молочко. — Через полчаса нужно выходить, если не хотим опоздать.

Бросив полный ненависти взгляд на зеркало, Киндж ушла в гардеробную, чтобы подобрать одежду.