Без шансов[ЗАМОРОЖЕНО]

Хёнджин отвернулся буквально на минуту. После того, как он завернул бурчащего что-то себе под нос Феликса в одеяло и оставил его отсыпаться на своей кровати. Хёнджин отправился принимать душ и заваривать себе чай, потому что сна не было ни в одном глазу. Он аккуратно расставил и свои, и чужие кроссовки в прихожей, принял горячий душ, переоделся в домашнюю, удобную одежду и собирался почитать на кухне книгу. Но прежде Хёнджин решил заглянуть в спальню: проверить Феликса и открыть окно, чтобы австралийцу не было жарко. И как же вовремя он сделал это.

Хёнджин аккуратно открыл дверь и тихими шагами вошёл в комнату, чтобы не потревожить сон младшего, но, к хванову удивлению, австралиец не спал. Он сидел на кровати, всё так же завёрнутый в одеяло, и смотрел расфокусированы взглядом в стену.

— Феликс? — негромко позвал младшего по имени Хёнджин. Феликс медленно поднял на него мутный взгляд, отчего-то хмурясь, и пару секунд молчал, будто обдумывал что-то очень важное.

— Хочу пи́сать, — Хёнджин сжал губы в тонкую полоску, чтобы не засмеяться, когда мальчик уставился на него серьёзным взглядом.

— Тебя сводить в туалет?

— Я сам, — в подтверждение своим словам австралиец начал выпутываться из кокона, в который его завернул старший. Он забавно дергает ногами и пыхтит, точно паровоз, а потом почти что валится на пол, но Хёнджин в последний момент успевает подхватить его. Старший терпеливо распутывает мальчика из одеяла, не обращая внимания на его слабое возмущение и, когда Феликс, наконец, выбирается из кокона, насмешливым взглядом провожает его до двери. А потом идёт следом, потому что австралиец всё ещё шатается и врезается в каждый дверной косяк по дороге. Хёнджину приходится вести его до двери в ванну, как слепого котёнка, аккуратно придерживая за предплечье, чтобы мальчик где-нибудь не грохнулся. У самой двери в уборную Феликс кидает на него настороженный взгляд и машет миниатюрным пальцем перед самым носом старшего, предупреждая.

— Не подглядывай! — и громко хлопает дверью.

— С ума сойти, — Хёнджин не сдерживает громкого хохота и опирается спиной об стену, пытаясь перевести дыхание. Он терпеливо ждет мальчика у двери, когда слышит какой-то грохот, а затем ругательства на японском.

— Феликс? Всё в порядке? — старший несильно стучит в дверь, прислушиваясь к шуму внутри комнаты. Ответом ему служит невнятное бурчание на всё том же ломаном японском. — Я захожу, — Хёнджин несмело просовывает голову в дверной проем, наблюдая за тем, как Феликс усиленно загоняет его ванные принадлежности под ванну, — Феликс? — мальчик тут же испуганно поднимает голову, точно нашкодивший котенок. В его руках хёнджинова зубная щетка и пенка для умывания, которую он собирался закинуть под ванну.

— Это не я, — тут же оправдывается австралиец и переводит взгляд на сломанную полку, висящую над раковиной, — я хотел помыть ручки, — в доказательно он бросает на пол предметы, которые держал до этого в руках, и выставляет маленькие ладони перед старшим, — но полка запретила мне делать это. Тебе следует воспитывать её лучше. Такая не гостеприимная.

Хёнджин подходит сначала к раковине, осматривая висящую на соплях полку, а потом переводит взгляд на хлопающего пушистыми ресницами Феликса. Он устало трёт переносицу и протягивает к сидящему на корточках мальчику руку, который успел закинуть под ванную почти что всю его уходовую косметику для кожи.

— Ты, кажется, хотел помыть ручки, — он кивает в сторону раковины и терпеливо ждёт, пока австралиец примет решение. Феликс задумчиво пялится на выставленную вперед руку, с длинными, изящными пальцами и красивым серебряным кольцом на безымянном. Оно привлекает больше всего внимания, поэтому мальчик игнорирует протянутую руку и, совершенно не стесняясь, стягивает с чужого пальца симпатичное колечко. Феликс сначала пытается надеть украшение на свой безымянный, но оно оказывается велико, поэтому он пробует примерить на средний, а затем и на указательный. Австралиец растерянно хмурится, когда кольцо съезжает с пальца и Хёнджин не может сдержать ласковой улыбки. — Попробуй надеть на большой палец.

— На большом пальце кольца носят только лесбиянки, — хмыкает мальчик, крутя в своих руках украшение, — а я не лесбиянка, — и всё-таки натягивает на большой палец кольцо. Оно оказывает как раз по размеру, и Феликс довольно улыбается, демонстрируя старшему своё новое украшение.

— А может быть и лесбиянка, — решает австралиец, когда, наконец, поднимается с пола и, с важным видом, становиться у раковины, — а ручки помыть всё равно надо.

В конечном итоге Хёнджин моет Феликсу руки, потому что австралиец может быть очень упрямым, особенно, когда что-то захочет. А ещё у мальчика вражда с хвановой электронной мыльницей, которая, по словам Феликса, смотрит на него пренебрежительно. И Хвану тут крыть абсолютно нечем, всё что он может — спрятать мыльницу в тумбочку, от греха подальше, потому что Феликс настроен очень враждебно по отношению к ней.
После того, как мальчик с радостным «выкуси, сучка», посвящённое спрятанной Хёнджином мыльнице, вышел из ванной, он уверенно, но всё ещё спотыкаясь на каждом шагу, направился на кухню.

— Хочу кушать, — заявляет он, деловито складывая руки по бокам. Феликс, кажется, чувствует себя, как рыба в воде в чужой квартире: заглядывает в холодильник, смешно топает ногами, когда не дотягивается до верхних полок и всем своим видом показывает, что, давай, хозяин квартиры, приготовь мне что-нибудь вкусненькое. В конце концов мальчик находит где-то на нижних полках (до верхних он все ещё не дотягивается, а брать стульчик как-то унизительно, не перед Хёнджином же) рамён и даже собирается сам себе его приготовить, но Хван успевает предотвратить бедствие. Усаживает шумного Феликса на стул и сам начинает готовить рамён. Австралиец крутится на стуле, забирается на него с ногами и качается, Хёнджин уверен, что совсем скоро он, наверняка, грохнется, и ни на секунду не перестает болтать. Старший и подумать не мог, что Феликс такой болтливый. То ли это алкоголь на него так действует, то ли он сам по себе такой, просто он от Хёнджина всегда бегает, а если убежать не получается — слова из себя лишнего не выдавит. А тут так разошёлся, что Хвану только и остается, что кивать, да поддакивать.

Рассказы Феликса бессвязные, он постоянно перескакивает с темы на тему, иногда даже не заканчивает начатую мысль, а ещё очень часто неосознанно переходит на английский язык или смешивает его с корейским. Хёнджина это почему-то дико умиляет, потому что прямо сейчас Феликс похож на большого, неугомонного ребёнка, которому всё любопытно и интересно. Он рассказывает рандомные факты о космосе и основы квантовой физики, а потом в ту же секунду без умолку начинает болтать о том, какие же очаровательные голубые пингвины, и то, что их можно носить в кармашке.

Феликс болтает о многом, в частности о себе, Хёнджин внимательно его слушает, потому что такой информации даже от Бан Чана не добыть. У Феликса, оказывается, есть второе имя — корейское, ему его дали в честь его дедушки, который был тем ещё аферистом. Австралиец этого старика обожает просто. Сколько мальчик себя помнит, дед всегда был тем самым саркастичным засранцем, которому, вообще-то, уже за шестьдесят, но это совершенно не мешает ему бегать за каждой юбкой и покорять волны на доске. Мама с ним ужасно ругалась по этому поводу и буквально за руку таскала по врачам, на что дед всегда неизменно отвечал, что он всех их ещё переживёт. И Феликс, почему-то, совершенно в этом не сомневался, этот — ещё как переживет, и маму, и самого Феликса.

После переезда Феликса в Корею, маме всё-таки удалось затащить своего отца в санаторий, чтобы тот хотя бы немного посидел на жопе ровно и подлечил болячки. Феликс ему регулярно звонил и выслушивал его нытьё по поводу того, как тут скучно и какие же эти старперы всё-таки тухлые: дни на пролёт рубятся в шахматы, да в карты. И ладно бы ещё на деньги или на раздевание, но нет, для здешних стариков это дико. Даже алкоголя нигде не купить, одни только молоденькие медсёстры его радуют.

— Я, конечно, деда люблю безумно, — с

— Я могу сворачивать язык трубочкой, но Сынмин умеет сворачивать его цветочком, представляешь? Я как-то раз просил его научить меня и…

Хёнджин целует его прежде, чем Феликс начнет в красках рассказывать о том, как Сынмин учил австралийца складывать язык в форме цветочка.

Сначала аккуратно, почти что боязно, касаясь чужих раскрытых губ несмело. Хёнджин до сих пор помнит их вкус: он об этих губах мечтал больше месяца и теперь, когда мальчик лежит перед ним весь раскрасневшийся и трогательно смущенный, сам обнимает тонкими руками за шею, призывно приоткрывая губы, приглашая, у Хёнджина все предохранители сносит.

Он целует его с новой силой, засасывает пухлую нижнюю губу, проходится языком по ряду идеально ровных зубов, цепляясь за маленький острый клык. Феликс под ним тихо стонет и цепляется пальцами за широкие плечи, Хёнджину почти что физически от этого больно. Австралиец такой открытый и потрясающе красивый, прямо сейчас: с распухшими от поцелуев губами, покрасневшими щеками и тяжелым дыханием. Такого Феликса хочется себе забрать, Феликса любого хочется, но этого — в особенности, спрятать бы в кармашек и никому никогда не показывать. Такого Феликса у себя на кровати, в белых простынях, в своей квартире и, в первую очередь, в своём сердце — Хёнджин нуждается почти что смертельно. Мальчик перед ним такой волшебный, несмело тянется за ещё одним поцелуем, и Хёнджин ему его даёт, млеет от чужой робости и пускай на утро Хёнджин об этом пожалеет. Пожалеет, что спугнул, поторопился, но сейчас ему настолько плевать, потому что жизненно необходимо чувствовать чужие тёплые губы на своих в эту секунду.

Хёнджин на мгновение отрывается от феликсовых губ, чтобы оставить беспорядочные поцелуи-бабочки на чужом красивом лице. Зацеловать каждую веснушку, нос, лоб, щёки. Опускается ниже, чтобы укусить за точеный подбородок и ни на секунду не пожалеть, когда с чужих губ сорвется восхитительный стон. Отныне у Хёнджина одна мелодия и он душу дьяволу продать готов, чтобы слушать её вечно.

Хёнджин оставляет смазанный поцелуй на тонкой коже у самого основания шеи. Хочется укусить, оставить свой след, чтобы на утро собирать букеты из сирени с чужой кожи. Но у него нет на это права, потому что Феликс ему не принадлежит и, как бы красиво не смотрелись его метки на белой коже
— оставить Хёнджин их не может. Поэтому довольствуется тем, что имеет; сжимает руками тонкую талию и забирается пальчиками под футболку, оглаживая впалый живот, а спустившись ниже, пересчитывает выпирающие рёбра.

— Хён, — стонет Феликс и сжимает чужой свитер в руках, а Хёнджин поклясться готов, что ничего красивей на свете никогда не слышал. Хван целует острое фарфоровое плечо, соблазнительно выглядывающее из-под сползающей футболки, и не сдерживается, слегка прикусывая нежную кожу.

— Хён, — настойчиво повторяет Феликс и Хёнджин, наконец, отрывается от своего занятия, мутным взглядом смотря на красного, как рак австралийца.

— Что?

— Ща блевану.

Хёнджин громко хохочет, а Феликс всегда выполняет свои обещания.

                                                           
***

Феликс с подозрением косится на Хёнджина, когда они стоят у самого входа в общежитие. На часах без пяти одиннадцать и до закрытия чуть меньше часа, Феликс ещё успеет отдать старшему толстовку и вручить в благодарность шоколадку, которую, Феликс очень надеется, Джисон не съел.

— Я приглашу тебя внутрь, только потому, что оставлять тебя здесь очень некультурно, — сообщает Феликс, и с недоверием открывается дверь в общежитие, — и я не буду спрашивать, что случилось той ночью. И где моя футболка.

— Ты прав, тебе не следует, — обворожительно улыбается Хёнджин и ласково треплет австралийца по плечу, — пускай это останется секретом, — Хван хитро подмигивает и проходит в помещение.

Феликс проводит его ошалелым взглядом и думает, где бы ему раздобыть ещё нервных клеток, а потом проходит вслед за радостно вышагивающим старшим. Австралиец его радости не разделяет, особенно, когда замечает красящую, отвратительной кислотно-розовой помадой губы, госпожу Чхве.

И если моё мнение имеет хоть какой-то вес для тебя — подумай ещё несколько раз, прежде чем дать этому ублюдку второй шанс.

*

— Мне плевать! — вскидывает руки к потолку Феликс, не переставая нарезать круги по комнате. — Это её лично дело. Пусть делает, что хочет! Она уже не ребёнок, почему я должен бегать за ней и подтирать слюни?

Джисон отодвигает в сторону свой ноутбук, в котором смотрел сериал минутой ранее, и с любопытством оглядывает бегающего с одного конца комнаты в другой Феликса. Он уже готовился ко сну: надел любимую пижаму с котятами, почистил зубы, даже нанёс увлажняющую маску для лица. Только вот в кровать он всё равно никак не уляжется, беспокойно ходит по комнате и бубнит как недовольный дед.
Именно сегодня тот самый день, когда Наён должна была отправиться в клуб с Хонджуном. Компромисс друзья так и не нашли, рассорившись в пух и прах. Сынмину приходилось буквально оттаскивать Феликса в сторону, потому что Наён начала переходить на личности, а австралиец этого ой, как не любит. Они игнорировали друг друга на протяжение целого дня, а когда вечером Феликсу позвонила Сана и с сожалением сообщила, что Наён все-таки отправилась в клуб вместе с Хонджуном — Феликс почти что выбросил телефон в окно, благо Джисон был рядом.

— Если ты волнуешься, то мы можешь отправиться проследить за ними, — пожимает плечами Джисон, хихикая с того, как забавно прыгает маленький хвостик из челки на голове друга.

— Кто волнуется? Я волнуюсь? Ха, какой вздор! — Феликс резко срывает с себя тканевую маску и кидает в мусорку, начиная агрессивно втирать её остатки в кожу лица. — Мне всё равно. Я даже бровью не поведу, если она прибежит ко мне плакать. Я вам не жилетка для слёз! У меня своя жизнь и проблемы свои тоже есть. Я спать!

Он громко хлопает выключателем, а потом запрыгивает в кровать, отворачиваясь к стене. Джисон поджимает щёку кулаком, наблюдая за неподвижным телом друга, а потом усмехается, начиная отсчёт про себя:

— Один.

— Два.

— Три.

— К чёрту! — Феликс резко откидывает одеяло в сторону и вскакивает на ноги. — Показывай, куда идти.

— Ты в таком виде собрался идти? — смеётся Джисон, наблюдая за тем, как злостно Феликс натягивает на себя розовую толстовку и срывает резинку с чёлки.

— Тебя что-то не устраивает, пёс?

— Меня устраивает абсолютно всё, солнышко, — Джисон поднимается с кровати и проходит к большому деревянному шкафу, открывая дверцу. — Но вот охранникам у входа в клуб может не понравиться твой внешний вид. Ты и так не очень тянешь на совершеннолетнего, а сейчас — особенно.

— Ну и что ты предлагаешь? — Феликс недовольно хмыкает и падает звёздочкой на кровать.

— Сделаем из нас самых главный сучек на районе! — радостно заявляет Хан и кидает в друга чёрные кожаные штаны.

— Ты тупой, да? — Феликс двумя пальцами с отвращением поднимает кинутую Джисоном одежду. — Конечно, ты тупой, зачем я вообще спрашивал? Я не надену этот кошмар.

— Сам ты кошмар! — обижается Хан. — А это последний писк моды. Сейчас этот фасон очень популярен.

— Где именно? В борделе или на трассе?

— Ты просто невыносим, — неодобрительно качает головой Джисон и кидает в Феликса красную бархатную рубашку. — Собирайся быстрей! Мы всё веселье пропустим из-за тебя.

*

— Ненавижу тебя, — шепчет Феликс, когда они крадутся по тёмному коридору общежития. Комендантский час уже давно наступил и сейчас им приходится пробираться к выходу как каким-то мелким воришками. Феликсу очень хочется плюнуть на всё и отправиться спать. У него с утра тренировка и австралиец планировал хорошенько выспаться, чтобы быть в своей самой лучшей форме. Но на деле Феликс тащится за донельзя довольным Джисоном в какой-то клуб, на нём ужасно неудобные обтягивающие чёрные джинсы, которые вот-вот порвутся аккурат на заднице, и тихо ненавидит весь мир.

— Я тоже люблю тебя, — Феликс силится не надрать другу задницу, когда Джисон хихикает, а потом самым отвратительным образом подмигивает. — Ты, кстати, в курсе, что твоя задница классно выглядит в этих штанах? Чувствую себя гордой матерью.

набитым ртом сообщает Феликс, — но имя у него правда старперское — Ли Ёнбок. Он бы мне за такие слова нормальный такой подсрачник залепил, — австралиец активно размахивает во все стороны палочками для еды и Хёнджин очень надеется, что он не зарядит ими себе в глаз. — Когда я учился плавать, он скинул меня в воду со словами: «Собаки так и учатся плавать». Мне тогда было пять.

— И как, поплыл? — хохочет во всё горло Хёнджин.

— Поплыл, — утвердительно кивает мальчик, — камнем на дно.

Феликс рассказывает о своих друзьях, и о тех ужасных и неловких ситуациях, в которых австралиец побывал. А виной тому всегда был Джисон, которому никогда на жопе ровно не сидится, обязательно нужно влезть в какое-то дерьмо и не забыть затащить в него лучшего друга. Все же лучшие друзья так поступают, верно?

— В школьные годы он был ещё более бешеным, чем сейчас. Пубертатный период, все дела, — Феликс уже умял целую тарелку лапши и теперь просто качался на стуле, попивая вишневый сок через трубочку. — Как-то раз мне приходилось вытаскивать его из канализационной ямы. Иногда я думаю, что лучше бы оставил его там. От Джисона столько проблем, — он продолжает жаловаться Хёнджину на свою нелегкую долю и, как жаль, что друзей нельзя продавать на eBay, австралиец бы давно выставил Хана на аукцион. Мальчик недовольно сопит, повторяя, что из-за Джисона он не мог нормально учиться в школе и вообще, эта древесная белка — источник всех его проблем. Но его голос, в противовес словам, был полон нежности. У Хёнджина сердце замирало от такого Феликса, который пусть и бурчал недовольно, но говорил о друзьях с огромной любовью.

— Не качайся на стуле — упадёшь, — в который раз повторяет Хёнджин, на что Феликс глупо хихикает, игнорируя его слова. Старший не знает, как это работает, но, кажется, сейчас австралиец пьянее, чем час назад, и Хёнджин не уверен, был ли то вишнёвый сок в его стакане. Австралиец продолжает опасно раскачиваться на стуле, и Хёнджин устало вздыхает, потому что пьяный Феликс Ли, куда более непоседлив, чем трехлетние дети и за ним нужен глаз да глаз. И поэтому Хван совершенно не удивляется, когда мальчик всё-таки валится со стула.

— Ну, и? Докачался? — вполне себе миролюбиво интересуется Хёнджин, не принимая попыток поднять надувшегося младшего.

— Подними меня, — хнычет Феликс и протягивает к старшему руки. Хван смотрит на него из-под приподнятых вверх бровей и с места не двигается, —Хёнджин-и! Хван Хёнджин, подними меня. Хёнджин, Хёнджин, ну пожалуйста, Хёнджин! Хван Хёнджин, — ноет австралиец, очаровательно насупившись, но старший не собирается так просто сдавать свои позиции, просто потому, что Феликс милый. — Ну хён, пожалуйста, — а вот это удар ниже пояса, Хёнджин к нему был не готов. С самого их знакомства Феликс разговаривал с ним неформально и совершенно не принимал тот факт, что Хёнджин старше его на целый год и он тут, вообще-то, хён. И сейчас, когда мальчик так внезапно назвал его хёном, у Хёнджина внутри что-то ёкнуло, и явно оттаяло, потому что Феликс Ли называющий его хёном — выше всяких сил.

Мальчик всё так же сидит на полу и капризно стучит ногами, Хёнджину очень интересно, из какого детского сада он сбежал. Сдаваться так просто не хочется, хочется еще поупрямиться, построить из себя неприступную крепость, которую одними щенячьими глазками не взять. Но Феликс Ли всё ещё самый очаровательный мальчик на свете, и Хёнджин уверен, что австралиец об этом хорошо осведомлен и бессовестно пользуется. Хван устало вздыхает и протягивает Феликсу руки, на что тот радостно хихикает, цепляясь за чужие запястья, и совершенно Хёнджину не помогает поднять себя с пола, заставляя старшего буквально отдирать его от поверхности.

Когда время близится к четырём утра, Феликс достигает своего апогея. Он валяется на дорогом диване в гостиной, беззастенчиво кроша на него шоколадным печеньем, и делает миллион и одно селфи на хёнджинов смартфон. Как он только до него добрался — один чёрт знает. Хван предусмотрительно носил его в заднем кармане своих домашних штанов, но мальчика даже это не остановило.

И кто такой Хёнджин, чтобы спорить с ним? Старший сидит в кресле напротив и внимательно следит, чтобы Феликс не грохнулся на пол, потому что вертится он так, будто у него шило в жопе. Феликс успевал одновременно зачитывать ему вслух Карди Би, есть шоколадное печенье с верхней полки (всё-таки добрался) и фотографироваться. Хёнджин терпеливо ждёт, когда Феликс, наконец, выдохнется и старший сможет уложить его спать.

Этот Феликс Ли абсолютно обезоруживающий, он делает всякие странные и глупые вещи, постоянно болтает, прерываясь только на покушать, и, чтобы узнать, что же всё-таки лежит у старшего в комоде. Он неуклюжий и до смешного неловкий, с красными от выпитого алкоголя щеками, на которых всё ещё ровно двадцать одна веснушка и Хёнджину ужас, как хочется поцеловать каждую. Он много смеётся и хмурится, пальцы чешутся от желания разгладить складки между чужих бровей. Он говорит, что не любит котов, но тратит свои последние деньги на кошачий корм и постоянно опаздывает на лекции, потому что не уследил за временем, и засиделся с бездомными котятами. Он мечтает объездить весь мир, побывать в Западной Америке, прикоснуться к пирамидам в Египте, пройтись по оживленным улицам Ванкувера, сфоткаться с Джокондой в Лувре, съесть хот-дог на Тайм-сквер и научиться традиционному китайскому танцу в Гонконге. Он неизменно берёт зелёный чай-латте в Starbucks, недовольно бурчит, когда Чонин опять приходит к нему с домашним заданием по английскому, но всегда помогает. Верит в добрых людей и в то, что наши сны охраняют светлячки. Феликс хочет всю свою жизнь танцевать и, однажды, в будущем, открыть собственную танцевальную студию.

А Хёнджину очень хочется быть тем, кто все эти мечты исполнит. Тем, кто будет учиться традиционному китайскому танцу вместе с ним в Гонконге, и пускай Хван в танцах ничего не смыслит. Тем, кто будет делить с Феликсом хот-дог на Тайм-сквер, потому что на два не хватило денег, и фотографировать австралийца в Лувре, хотя лучше других будет знать, что ни одно произведение искусства в мире не сможет сравниться с красотой мальчика.

Хочется держать эту крохотную ладонь с серебреным кольцом на большом пальце в своей, быть причиной громкого смеха, покупать зелёный чай-латте в Starbucks, забирать с ночных тренировок по танцам и, на пару со светлячками, охранять чужой сон.

И Хёнджин будет. Обязательно будет. Только не сейчас, ещё рано.

— Я — парень, — внезапно заявляет Феликс и, потеряв интерес к чужому смартфону, небрежно откидывает его на диван, — самый что ни на есть настоящий парень!

— Да, я уже догадался, — усмехается Хёнджин, когда Феликс скатывается на пол.

— Ты не понял! — возмущается он и перекатывается ближе к креслу, где расслаблено восседает Хёнджин. Старший не понимает, откуда у Феликса столько энергии, и смотрит на мальчика снисходительно, когда австралиец делает очередной кувырок, врезаясь в чужие длинные ноги. — Я мужчина, — снова повторяет он и укладывается всем телом на пол.

— В квартире так много нормальных мест для сна, но ты выбрал холодный пол, — хмыкает Хёнджин, когда Феликс закрывает глаза. — Поднимайся, мужчина. Простудишься.

Феликс не реагирует, только отмахивается от старшего рукой, словно от назойливой мухи, и дальше продолжает спать.

— Эй, Феликс, — Хёнджин слегка наклоняется вниз, чтобы дотянуться указательным пальцем до чужого хорошенького носа с одинокой веснушкой на самом кончике, и не без удовольствия наблюдает, как австралиец смешно морщится, — мне, что, донести тебя на ручках до кровати, как принцессу?

Феликс на этом моменте заинтересованно открывает глаза, с любопытством оглядывая старшего, и смешно перекатывается на бок, подпирая круглую щёчку рукой.

— А ты можешь? — взгляд Феликса хмельной, с танцующим бесятами на дне чёрных зрачков. Он хитро улыбается и Хёнджин замечает кончик острого розового языка между сомкнутых губ.

Хёнджин немного не догоняет.

А потом, когда догоняет — в неверии распахивает глаза и Хёнджин, наверное, в этой жизни чего-то не понимает, и ему пора бриться на лысо, и отправляться в тибетский монастырь, потому что:

Феликс уже было заносит ногу для удара, чтобы хорошенько избить смеющегося Джисона, как неподалёку от них слышатся шаги, направляющиеся в их сторону. Феликс реагирует молниеносно — хватает Джисона за шкирку, затыкая болтливый рот рукой, и затягивает друга за угол. В этот самый момент мимо проходит охранник, который именно сегодня, по неизвестной Феликсу причине, решил сделать обход территории. На памяти австралийца такое случается впервые, потому что их охранник — полноватый, грузный мужчина за сорок, обычно спал в своей каморке, и спал он настолько крепко, что другим студентам не составляло никакого труда прошмыгнуть мимо него. Но именно сегодня, когда Феликс впервые в своей жизни решил по-тихому слинять из общежития ночью, охранник вспомнил, что ему, вообще-то, платят за его работу деньги.

— Ты лизнул мою руку! — шипит Феликс, когда охранник проходит мимо них, направляясь в соседнее крыло.

— Да, я такой, — Джисон не скрывает довольной улыбки, облизывается даже, показывая, как сильно гордится собой. Феликс ударяет его ногой по голени, а потом, даже не давая возможности взвыть от боли, тянет к выходу.

— Феликс, — тихо зовет друга Джисон, когда они идут к двери. — Феликс! — чуть громче шепчет он, когда австралиец не обращает на него никакого внимания. — Феликс, твою мать!

— Да что ты хочешь! — шикает на него мальчик, оборачиваясь.

— Там кот. И он пялится прямо на нас.

Феликс переводит свой взгляд за спину друга, натыкаясь на огромного жирного кота. Тот смотрит на них с обыденным презрением, вальяжно сидя на столе, а у австралийца резко взмокает спина. Если этот ободранный кусок жира здесь, значит, что его хозяйка тоже где-то неподалёку. Один чёрт знает, что госпожа Чхве забыла в общежитии в такой час, но одно Феликс знает точно. Если она их поймает — можно паковать вещички.

— Блять, — матерится Феликс, когда кот предупреждающе ударяет своим хвостом по столу, — какая хорошая киса.

— Да-да, просто настоящий красавец! Никогда не видел таких красивых котов.

— Мы сейчас же уйдем, мистер кот. Видите, уже уходим, — Феликс задом на перед медленно движется к выходу, не сводя настороженного взгляда с кота. — Хороший мальчик, очень хороший… — Феликс не успевает договорить, потому что животное начинает громко мяукать.

— Тупой облезлый котяра! — в сердцах выкрикивает Феликс, когда кот протяжно орёт, будто его кто-то режет. — Да я из тебя шаурму сделаю, а потом…

— Фантик, что такое?! Нарушители? Нарушители! — слышится из глубин коридора скрипучий голос госпожи Чхве, а потом цокот каблуков.

— Не время выяснять отношения с кошками! — Джисон хватает Феликса за руку, срываясь набег. — Сваливаем.

— Земля кругла, ещё свидимся, Фантик, — напоследок обещает австралиец коту, прежде чем Джисон выталкивает его на улицу.

***

— Ещё не поздно свалить? — спрашивает Феликс, когда они с Джисоном заходят в клуб. Ему уже здесь не нравится, очень шумно, много толпящихся людей и неприятно пахнет алкоголем, табаком и потом. Ещё и охранники у входа прицепились к ним, пришлось минут пятнадцать доказывать, что им не по шестнадцать, блять, и мамы их отпустили в клуб.

— Поздно, — лаконично отзывает Хан и тянет друга к барной стойке.

— Ну и как мы собираемся отыскать её в такой толпе? — австралиец кривится, когда какой-то парень толкает его, а потом даже не извиняется. Феликс хватается руками за плечи Джисона, чтобы не потеряться в этой толпе и успевает даже бурчать на ухо другу, как ему здесь не нравится.

— Учись, пока я живой. Знаешь, кто самый ценный источник информации?

— Нет.

— Бармены, — отвечает Джисон и усаживает друга на высокий барный стул. — Единственные трезвые здесь люди, мимо которых не проходит ни одна сплетня. Но сначала нужно заказать что-то. Таковы правила.

— Ну вот и заказывай, — хмурится Феликс и угрюмым взглядом сверлит деревянный стол.

— Я иду осматривать территорию и прощупывать почву. А ты отвечаешь за информацию. Скоро вернусь, не скучай! — Феликс не успевает ничего даже крикнуть в ответ, когда Джисон уже скрывается в танцующей толпе.

— Я не сломаю тебе нос!

— Ты такой грубиян, Феликс, — неодобрительно качает головой Хёнджин, когда расстояние между ним и австралийцем составляет чуть меньше метра, — а я же всё-таки старше тебя.

— Да еба… всё-всё, я молчу, видишь? Ротик на замочек и ключик выбрасываю, — нервно хихикает Феликс и демонстративно выбрасывает воображаемый ключик от своего рта. — Сонбэ, будь, пожалуйста, так милосерден и выкинь нахер это чудовище. Он пялится на меня! Смотрит на меня своими пуговками в самую душу, мамочки…

— Хён.

— Чё?

— Ты обращаешься со всеми уважительно, кроме меня, — показательно обижается Хёнджин, и будто невзначай машет тараканом перед чужим лицом, — с Бан Чаном, Минхо, даже с Чанбином, этим коротышкой…

— Ты совсем свихнулся? Угрожаешь мне тараканом? Да за кого ты меня принимаешь, — начинает было возмущаться Феликс, но Хёнджин насмешливо поднимает вверх брови, поднося таракана к самому носу мальчика. — Как только хён пожелает. Моё уважение к нему не имеет границ! Он такой смелый, сильный, храбрый и мудрый. Самый выдающийся молодой человек, которого я когда-либо встречал. Я чувствую себя таким гордым, что могу называть тебя хёном!

— Тебе нужно было идти на факультет актёрского мастерства, что ты вообще забыл на хореографическом? — смеётся Хёнджин, подходя к окну, а Феликс не успевает с облегчением вздохнуть, потому что…

— Я дома! — Джисон врывается в комнату с громким криком, не забывая хорошенько хлопнуть дверью, чтоб, наверняка, каждый житель этого места узнал, что он вернулся домой. Хёнджин испуганно вздрагивает от неожиданности, и салфетка с тараканом из его рук валится на пол, выпуская монстра на свободу.

…Его лучший друг самый тупой человек на свете.

Феликс оглушительно визжит своим басом, когда таракан, ловко перебирая противными лапками, направляется в его сторону.

— О, так это же Пушок! — радостно заявляет Джисон, наблюдая за чёрным тараканом, бегающим за его лучшим другом. — А я думал ты умер, дружок. Какое счастье!

— Счастье?! — орёт Феликс, запрыгивая ногами на кровать, и кидает в шустрого таракана тапком. — Ты притащил сюда таракана, ты назвал его Пушком?! Хан, твою мать, Джисон, какого хрена?

— Он живёт у нас уже больше месяца, а ты только сейчас с ним познакомился? — удивляется друг и присаживается на корточки. — Пушок, малыш, иди ко мне, папочка так по тебе соскучился, — сюсюкается с насекомым Джисон. — Я купил его на барахолке в прошлом месяце. Не смог пройти мимо, такой милашка!

— Купил таракана…? — брови Хёнджина слегка вздрагивают, показывая его замешательство.

— Я убью тебя! Слышишь? Собственными руками задушу, только дай мне добраться до тебя.

Гневная тирада мальчика сменяется жалобным хныканьем, когда таракан начинает ползти по ножке кровати, прямиком к австралийцу. Феликс ему, что, мёдом намазан?

— Почему он ползёт ко мне? Пушок не надо. Не ползи ко мне. Идти к своему папочке! — хнычет он и указывает пальцем на Джисона. — Забери его!

— Не могу, — беспечно пожимает плечами Джисон, — ты ему понравился, вот он и идёт к тебе.

— А он мне не понравился! Хван Хёнджин, — Феликс взывает к своей последней надежде, смотрят на старшего самой жалобной моськой, которая только есть в его репертуаре, — хён, спаси меня, пожалуйста! Хён…

Хёнджин тяжело вздыхает и подходит к кровати, собираясь прогнать таракана от мальчика, но прежде, чем он успевает сделать это, этот самый мальчик неожиданно запрыгивает на него, обхватывая ногами туловище. Старший стоит, как вкопанный и не может пошевелиться, пока Феликс обнимает его шею руками, сжимая в ладонях футболку на спине. Он жмётся в нему напуганным зверьком, и Хёнджин даже может услышать, как австралиец трогательно шмыгает носом у самого его уха.

— Феликс?

— Нет.

— Феликс.

— До тех пор, пока это чудовище находится в этой комнате — я не слезу с тебя.

Хёнджин аккуратно придерживает мальчика широкой ладонью за спину, несмело поглаживая. Ему становится даже совестно за то, что минутой ранее он его дразнил, потому что австралиец действительно напуган, и использовать его страхи — вот так вот, очень низко.

— Что я вижу, — Феликс мелко вздрагивает, когда слышит позади себя насмешливый голос, и обреченно прижимается лбом к двери. Не успел, — Феликс Ли привел в свою комнату мужчину? Мне это снится? Да ещё какой мужчина!

— Юта, на кухне открыто окно, будь так добр, иди выйди через него, — Феликс усиленно пытается справиться с дверью, но замок, как на зло, не поддаётся.

— Ты такой злой, — наигранно обижается японец и опирается оголённым плечом об косяк, всем своим видом показывая, что уходить так просто он не собирается и, нет, его совершенно не смущает, что на нём нет футболки, — а знаешь почему? Потому что у тебя недотрах, детка. Учёными давно доказано, что люди, занимающиеся регулярным сексом, куда более счастливые. А ещё секс помогает похудеть. Тебе ли как танцору этого не знать.

— Окно, Юта.

— А ты, что, волшебник? — Юта поворачивается к Хёнджину и с интересом его оглядывает. — Я живу напротив уже два года, но впервые вижу, чтобы Феликс привёл к себе кого-то. Сначала я думал, что они с Джисоном встречаются, вот и не нужен им никто. Но потом понял, что Феликс у нас просто монахиня.

— Хёнджин, — старший дружелюбно улыбается и жмёт протянутую руку, а Феликсу очень хочется разбить свою голову об стену, лишь бы не испытывать этого стыда, — просто друг, — и в его словах так отчетливо слышится «пока что», что австралиец в который раз жалеет, что вообще появился на этот свет, а Юте это наоборот нравится, он противно хихикает и заговорчески подмигивает.

— Накамото Юта — первый человек в списке тех, кто будет очень рад, если Феликс наконец потрахается.

— Сычён, — обреченно кричит Феликс, когда японец хочет ещё что-то пиздануть, — умоляю тебя.

Из-за плеча Юты тут же показывается заспанное лицо китайца, который ловко обхватывает своего парня костлявой рукой и забрасывает обратно в комнату.

— Это нас не касается, — хмыкает он, когда Накамото начинает громко ныть.

— Выкини его в окно, пожалуйста, — жалобно просит его Феликс.

— Я позабочусь об этом, — обещает австралийцу Сычён и кланяется двум стоящим в коридоре парням, — только не шумите слишком, — он кротко улыбается и хлопает дверью, за которой во всю хохочет Юта.

— Хён! — запоздало выкрикивает Феликс и прижимает руки к горящему лицу. Вот поэтому австралиец и не хотел вести старшего в своё общежитие.  — Просто заткнись, ничего не говори, — цедит сквозь зубы Феликс, когда дверь в его комнату наконец открывается.

— Я и молчу, — пожимает плечами Хёнджин. Нет, не молчит, потому что ухмылка на его губах такая красноречивая, что Феликс уже мысленно натирает себе мылом веревку.

И о чём он вообще думал, когда решил привести Хёнджина сюда?

Просто Ким Хонджун был тем типичным самоуверенным абьюзивным мудаком, который ничего не видел дальше своего носа, признавал только патриархат и испытывал крайнее отвращение к феминисткам. Феликс же, являющийся чуть ли не самой главной феминисткой на районе, был готов тотчас иди крошить ебало Хонджуну на пару с Момо (ненависть к этому придурку у них была одной на двоих), когда этот ублюдок с ограниченным мышлением вновь выкидывал какую-нибудь отвратительную сексистскую шутку, а потом долго смеялся. То, что эти токсичные отношения не приведут ни к чему хорошему — знали абсолютно все, кроме самой Наён, конечно же. Девчонка была влюблена в Хонджуна по уши, а любовь, как всем известно, ослепляет. Поэтому, когда Наён осталась с маленьким разбитым сердцем в руках, как бы сильно Феликс не хотел браниться и шипеть что-то по типу: «А я говорил, что так и будет», — он мужественно молчал, всячески поддерживая подругу. Потому что милая и добрая Им Наён, которая всю себя отдавала тем, кого любит, никогда не заслуживала такого отношения к себе. Избавляться от токсичных отношений всегда очень сложно, Наён даже два месяца ходила на сеансы к психологу, чтобы оправиться окончательно. Но даже так, ублюдок Ким Хонджун прочно засел в хрупком девичьем сердце, напоминая о себе.

— Это очень круто! — тут же радостно отозвался Феликс, хлопая в ладоши. После расставания Наён долгое время ходила очень грустной и подавленной, ни с кем не встречалась и не знакомилась, памятуя прошлый горький опыт. И если сейчас она наконец решилась ходить на свидания — это очень хороший знак!

— Кто он? — подхватывает возбуждение друга Джисон, с нетерпением поглядывая на подругу. — Мы его знаем?

— Дело вот в чём… — Наён неловко ведёт плечами и отводит в сторону взгляд, — только не злитесь, ладно?

— Нуна?

— На прошлой неделе я была в кофейне, где договорилась встретиться с подругой, — неуверенно начинает девушка, теребя подол своей голубой блузки, — и там я случайно столкнулась с Хонджуном. Это было просто совпадением! — Наён прикрывает глаза, не желая смотреть в глаза друзьям. — Мы с ним поговорили немного, всё-таки целый год не виделись. И он… Хонджун попросил у меня прощение, за всю ту боль, что причинил мне. Сказал, что очень сожалеет обо всем случившемся, и хочет всё исправить. Он попросил у меня второй шанс, и я…

— И ты поверила? — разъярённо вскакивает со скамьи Феликс, перебивая подругу. — Ты с ума сошла? Мне напомнить тебе, сколько всего этот ублюдок натворил?

— Он изменился! — возразила Наён, ударяя себя рукой по бедру. — Хонджун теперь совершенно другой человек.

— Ты глупая или как? Люди не меняются, нуна, — пытается достучаться до подруги Феликс, но его, кажется, не слышат, — особенно такие, как Хонджун.

— Да что ты можешь знать! — злостно выкрикивает Наён, толкая мальчика в плечо.

— Феликс прав, это правда плохая идея, — влезает в разговор Сынмин, откладывая в сторону книгу и притягивает друга ближе к себе за предплечье, видя, как тот начинает злиться.

— Ты тоже с ними заодно? — Наён переводит обиженный взгляд на Джисона. Хан заметно тушуется, но не возражает, выражая смиренное согласие. — Ну конечно, кто бы сомневался? — голос девушки сочится нескрываемой насмешкой. — Я пришла к вам за поддержкой, но всё, что я получила, это осуждение. О чём я только думала?

— Я не знаю, о чём ты думала, нуна, — Феликс не реагирует, когда рука Сынмина на его предплечье сжимается сильней. — А что ты, блять, хотела, от меня услышать? Чтобы я порадовался вместе с тобой? Или поддержал твою потрясающую идею дать этому ублюдку второй шанс? Тогда я должен разочаровать тебя, Наён. Потому что я не собираюсь делать ни того, ни другого. Я был одним из тех, кто вытаскивал тебя из этого дерьма. И я видел всё собственными глазами, чтобы быть уверенным — такие как Ким Хонджун никогда не меняются. Он причинил тебе боль однажды, не сомневайся, что он сделает это ещё раз. — Феликс отдергивает свою руку и закидывает рюкзак на плечо. — Ты взрослая девочка, нуна. И только тебе решать, как нужно поступить. Но я не собираюсь поддерживать тебя, если ты захочешь вернуться к Хонджуну.

Женщина, как бы сильно Феликс не молился, тоже его замечает. Ли иногда кажется, что у этой старухи, где-то в ворохе её осиного гнезда из волос, есть радар, противно пикающий, когда Феликс ошивается рядышком. Потому что другой причины, почему госпожа Чхве откладывает в сторону свою отвратительную старомодную помаду и, погладив не менее отвратительного кота за ухом, словно разозленная мегера направляется в его сторону — нет.

— Ли, это ты со своим бешеным дружком отломал дверцу от холодильника? — с ходу налетает на него женщина, цокая каблуками по плитке. — Чёртово хулиганьё, так и знала, что нужно было выкинуть вас ещё в первый день.

— И Вам добрый вечер, госпожа Чхве, — Феликс очень старается не закатить глаза и почтительно кланяется, потому что какой бы стервой эта старуха не была, она всё ещё старше, а Феликс всегда был культурным мальчиком, и мама учила его уважать взрослых. Тем более эта злопамятная кикимора действительно может выкинуть их с Джисоном из общаги. — И нет, это были не мы, — дежурно говорит Феликс, потому что все беды госпожа Чхве привыкла сваливать на триста восьмую комнату.

— А кто тогда, если не вы! — восклицает она и Феликс снова сдерживается от того, чтобы не закатить глаза, потому что он и Джисон, если судить по жильцам этого гиблого места — самые адекватные люди здесь. И поверьте, сломать дверцу от холодильника есть кому. — Вы уже сломали стол однажды. До сих пор выплачиваем неустойку.

— Эта была случайность, — обречённо стонет австралиец, потому что эту ситуацию со столом ему припоминает каждый в этом общежитии.

— Здравствуйте, — вмешивается в разговор Хёнджин, когда Феликс собирается накинуть на шею веревку, не понятно только на чью: на свою или этой стервы. Женщина резко поворачивается в его сторону, и натыкается на обворожительную улыбку, и на её не менее обворожительного обладателя.

— Ох, — вздыхает женщина и прижимает руки с ядерным маникюром к груди, — здравствуй!

— Я Хёнджин, друг Феликса, — представляется старший, — приношу свои извинения, если побеспокоил Вас в такое позднее время. Мне нужно кое-что забрать, и я тут же уйду.

— Какой очаровательный и галантный молодой человек, — хихикает старуха и игриво ударяет Хёнджина по плечу, а Феликс молча охуевает, потому что, кажется, он чего-то в этой жизни не понимает. — Конечно-конечно! До закрытия ещё целый час, можешь не торопиться, дорогой. Чего же ты стоишь, проходи скорее, — она легонько подталкивает Хёнджина вперед, в потом недовольно поворачивается к Феликсу и злым, совершенно отличающимся от того, каким тоном женщина говорила с Хваном, шипит, — проводи же его скорее! А насчёт поломанной двери мы потом поговорим.

Феликс скрипит зубами, почтительно кланяется женщине на прощание, хотя единственное, что сейчас хочется — это сесть и насрать перед ней огромную кучу говна. Он игнорирует тихое хихиканье Хёнджина и, быстро схватив старшего под локоть, тащит к лестнице. Напоследок австралиец успевает незаметно показать средний палец жирному коту, который всё это время смотрел на них, как на грязь под своими лапами.

— Какого чёрта! — возмущается Феликс, когда они поднимаются на третий этаж. — Только потому, что ты красивый? Что не так с этим миром. Ты видел того жирножопого кота? Он каждый раз смотрит на меня, как на говно. А это, между прочим, именно он стащил мой рисовый пирожок.

— Люди всегда снисходительны ко мне, — пожимает плечами старший и перепрыгивает сразу через несколько ступенек, — я такой обаятельный, что поделать?

Феликс кидает на него укоризненный взгляд и хватается за рукав чужой рубашки.

— Ничего не трогай, и ни с кем не разговаривай, — предупреждает Хёнджина австралиец, когда ведёт его под длинному коридору, — это гиблое место. А жильцы тут ещё страшнее.

Феликс останавливается у дубовой двери с табличкой триста восемь и достает из рюкзака ключи, некоторое время копошась с замком. Но этого времени достаточно, чтобы из соседней двери вылезла фиолетовая макушка, и уставилась на двух молодых людей любопытным взглядом.

Феликс Ли с ним флиртует. И, где-то именно на этом моменте, Хёнджин кончается как личность.

Он с каменным лицом смотрит на довольного австралийца, который с места не двигается и ждёт, когда его на ручках донесут в кроватку. А у Хёнджина, кажется, совершенно нет выбора, он протяжённо вздыхает и наклоняется перед австралийцем, чтобы подхватить его руками под костлявые колени. Мальчик ложится на руки приятной тяжестью и без всякого смущения укладывает свои руки на чужие плечи, и снова без остановки начинает болтать, только на этот раз Хёнджину на ухо.

До спальни они доходят в относительном спокойствии, если не считать того, что теперь Феликс решил зачитать Эминема, не упуская всякие грязные ругательства. Хёнджин аккуратно укладывает австралийца на кровать, и накидывает на него одеяло, чтобы хоть как-то успокоить снова разбушевавшегося мальчика. Помогает это не очень, на самом деле, Феликс продолжает зачитывать даже под одеялом, а потом наружу показывается лохматая светлая макушка. На этот раз Феликс зачитывает, смотря прямо Хёнджину в глаза, что-то типа: «я трахаю твою сучку на капоте своего мерса»,  — и Хёнджин не знает, плакать ему или смеяться.

После того, как австралиец зачитывает самый быстрый рэп в мире, а старший восторженно хлопает ему ладонями, Феликс, наконец, укладывается на кровать и, вроде как, затихает. Хёнджин очень старается не шуметь, как говорится, не буди лихо, пока тихо, поэтому он только тихонечко присаживается на край кровати и пытается перевести дыхание. Хёнджин устало прикрывает глаза и массирует пальцами переносицу, наслаждаясь долгожданной тишиной, как вдруг слышит вкрадчивое:

— Хён.

У Хёнджина от этого обращения и тона взмокает спина, начинает казаться, что кто-то перекрыл весь доступ к кислороду и он, блять, не какой-то пубертатный подросток, но внутри что-то сжимается от одного тихого голоса. Хван переводит настороженный взгляд на Феликса, который точно маленький, но от этого не менее губительный зверь, ползёт к нему на коленях. Он один раз цепляется за одеяло ногой и с забавным вскриком валится на мягкие подушки, но всё равно поднимается и продолжает упрямо надвигаться на старшего.

— Феликс, не делай вещей, о которых мы оба завтра пожалеем, — пытается образумить австралийца Хёнджин и слегка отодвигается. Но младший его не слушает абсолютно: у него взгляд мутный, игривый, он опирается худыми руками на кровать и всё ближе подбирается к Хёнджину. — Феликс, нет.

— Ты такой красивый, хён, — как-то совершенно интимно шепчет Феликс, — самый красивый человек на свете. И губы у тебя красивые. И нос тоже, а ещё мне нравятся твои руки и голос. У тебя классные бедра…

Хёнджин, шумно втягивая резко ставший раскалённым воздух полной грудью, пытается привести свои мысли в порядок и, сквозь плотно сомкнутые зубы, выдыхает:

— Доиграешься.

И за эту ночь Хёнджин узнает три вещи:

Во-первых, Феликсу совершенно точно нельзя давать пить, потому что это, блять, губительно. Губительно для одного несчастного Хёнджина, который правда хотел быть приличным и благоразумным парнем.

Во-вторых, Феликсу всё ещё нельзя давать пить, потому что под градусом он неловко флиртует и заигрывает. А это ещё более губительно для Хёнджина.

И в-третьих, Хёнджин совершенно не умеет отказывать Феликсу, и это стало той самой точкой не возврата, после которой вся хёнджинова спокойная жизнь пошла по наклонной.

— …и, наверное, у тебя классный язык, да? Ты можешь достать им до носа? Я вот не могу, но зато могу делать другие невообразимые вещи. Показать? Смотри, это наз…

Хёнджин хватает Феликса за запястье и притягивает к себе прежде, чем мальчик успевает показать, как виртуозно он может складывать язык в трубочку. Феликс испуганно вскрикивает от неожиданности, когда Хёнджин прижимает его всем телом к кровати и смотрит чёрным, прожигающим взглядом.

— Что ты там говорил про невообразимые вещи, которые можешь делать своим языком? — вполне себе миролюбиво интересуется Хёнджин, пока крепко сжимает чужое тонкое запястье. А Феликс ему с готовностью отвечает, будто не осознает, в каком положении находится.

— «Классная задница, парень». Ты можешь представить? — из проёма в двери показывается возмущённое лицо австралийца, а потом снова исчезает, когда Хёнджин утвердительно кивает несколько раз. — Я почти что написал на него заявление в полицию за домогательство! Если бы не Сычён, я бы этого чокнутого отаку за решётку упёк, он опасен для общества, — мальчик на пару секунд замолкает, шурша какими-то пакетами. — Накамото с Джисоном хорошо спелись, два сапога пара. Купить уважение моего придурка не так сложно, Джисон за пачку бесплатного печенья легко продастся. Но Юта хитёр, он нашёл к нему другой подход — поставлял лимитированную коллекцию яойной манги! — из проёма снова вылазит светлая макушка и смотрит на сидящего на аккуратно заправленной кровати Хёнджина глазами «ты можешь себе это представить?». И только дождавшись от старшего утвердительного кивка вновь пропадает в проёме. — Но меня таким не купить! В этом общежитии, кажется, собраны все чудики страны. И мне это ещё повезло с более менее нормальным соседом по комнате. Джисон хоть и придурок, но с ним можно договориться. Вот сосед Сынмина — это вообще трэш. Он — скрипач, и ладно бы хороший, или хотя бы посредственно-нормальный. Но, нет! Его игра сравнима с блюющими котами, я серьёзно! Я, конечно, не осуждаю, если парню нравится — на здоровье. Но Сынмин! Он же такой чувствительный мальчик, знаешь, как ему тяжело с таким соседом? Самые адекватные люди в этом общежитии — это наш уборщик и Сычён. Господин Хан хороший старичок, добродушный очень, он нам с Джисоном помогает прятать бутылки из-под алкоголя. Распитие алкогольных напитков на территории общежития запрещено, но никого это не останавливает. Юта проносит свою японскую водку в стаканчиках из-под детского питания. Тот ещё хитрый лис. Отхожу от темы! Сычён тоже очень хороший, он мне здесь больше всех импонирует, понятия не имею, почему он вообще с Ютой встречается. Ни рожи, ни кожи, не зря говорят, что любовь зла. У Сычёна тоже есть свои странности, он, к примеру, просит всех называть себя Винвином и считает себя зубной феей. Но это ничего, так, мелочи. В общем, общежитие — это, конечно, тебе не рай на земле, но жить можно, не жалуюсь. Ну, если только иногда. Тут даже бывает весело, особенно, когда… ёб твою мать! — обрывает свою пламенную речь Феликс громким криком, Хёнджин даже вздрагивает от неожиданности.

— Что случи… — старший не успевает даже открыть рот, когда из ванной комнаты выбегает испуганный Феликс и со скоростью света залетает Хёнджину за спину, прячась за ней.

— Там таракан! Таракан, Хёнджин, там тараканище, огромный жирный таракан прямо на стене! Он смотрел на меня своими маленькими ехидными глазками и дёргал огромными усищами, Хёнджин! Таракан, — вопит ему на ухо мальчик, испуганно хватаясь руками за чужие плечи. — Убери его!

— Так, давай ты сделаешь глубокий вдох и выдох, — советует ему Хёнджин, не зная, за что ему хвататься, когда австралиец растягивает на нём футболку руками, продолжая испуганно кричать на ухо.

— Какой, твою мать, глубокий вдох и выдох?! Там таракан, Хёнджин, та-ра-кан! Убей его, ради всего святого, умоляю. Или убьюсь я и прямо сейчас, и это будет на твоей совести!

— И как ты жил в Австралии, если так сильно боишься насекомых?

— Вот именно поэтому я и свалил оттуда!

Хёнджин глухо посмеивается себе в плечо, за что получает несильный удар рукой от Феликса. Мальчик усиленно начинает толкать смеющегося Хёнджина в ванну, а когда заталкивает старшего в помещение — отскакивает на добрые три метра, решая командовать с безопасного расстояния.

— Возьми бумажные полотенца, много бумажных полотенец! — приказывает Феликс Хёнджину, пока тот с интересом рассматривает огромного чёрного таракана на стене. — Не подходи к нему так близко, придурок!

— А как мне тогда по твоему убить его? — усмехается старший, наблюдая за забившимся в самый угол австралийцем. Он куда интереснее тараканов.

— Возьми тапок! Возьми веник! Возьми уже хоть что-нибудь! — хватается за голову Феликс. — Ох, мамочки, уровень углекислого газа в моей крови стремительно падает. Сейчас начнется гипервентиляция.