Глава 16
От лица Фили:
Аудиторию наполнял шорох угольных штрихов. Ушки торчали из-за мольбертов, хвосты оживленно изучали помещение, гуляли и жили своей хвостатой жизнью, пока их хозяева напряженно работали. В центре комнаты на постаменте сидела почти полностью обнаженная девушка-полуморф в замысловатой позе, кажется, совершенно не дыша и не моргая, уже сорок минут. Ее лисьи ушки замерли в незвериной манере, доступной только полуморфам. Хвоста у нее не было, но даже его она, думаю, могла бы сдерживать. Лишь в области ключицы кожа была покрыта легкой рыжей шерсткой, отличая ее от человека. Наконец преподаватель дал сигнал об окончании практики и предложил нам внимательно изучить работы друг друга. Мы принялись ходить от мольберта к мольберту по кругу, вглядываясь в каждую работу и подмечая детали: динамику, пропорции, анатомию и общие ощущения от эскиза. Только когда все работы были досконально изучены и сопоставлены с натурой, девушке было разрешено встать. Она стала тянуться и стряхивать напряжение с ног и рук и шевелить ушами, как бы проверяя, что они на месте. Наготой никого не удивишь не только в классе рисования, но и в любом другом месте, особенно летом. Люди своей анатомии смущаются, а зверям и морфам так комфортно, и никто не жалуется. Полуморфы ближе к людям, конечно, но всякое бывает. Случается, что некто генетически зверь совершенный: и повадки, и инстинкты, и всякие биологические процессы как у зверей, а выглядит неотличимо от обычного человека. И жарко может быть, пусть и шерсти нет, а ведь и такое встречается. Так что голых людей летом тоже достаточно. Ну или почти голых. Я отвлеклась.
Преподаватель – красивый золотистый ретривер по имени Стивенс – тем временем наблюдал за нами, то есть за тем, как мы анализируем работы. Иногда он сам подолгу разглядывал чей-то холст, медленно расчесывая песочно-золотую бороду, не произнося ни слова. Потом не спеша переходил к следующему и снова впадал в задумчивость.
Натурщица уже оделась и спешно ушла. Насколько я знаю, сегодня еще у одного класса такое же занятие, и ей нужно было успеть отдохнуть и прийти в себя.
"Подойдите все сюда, пожалуйста," – хрипло произнес Стивенс и дождался, пока ученики не встали у него за спиной. Прокашлявшись, он мягко продолжил: "Посмотрите, как изобразила динамику позы мисс Филена. Обратите внимание на плавность и текучесть линий, как одна переходит в другую, как они все находятся в гармонии. Прислушайтесь к своему внутреннему ребенку, когда смотрите на работу," – он сделал шаг назад, – "Слышите?" – он обернулся к ученикам, задумчиво уставившихся на мой мольберт. "Чувствуете грацию и легкость?"
Он продолжил давать наставления, критику и подмечал экспрессивность отдельных работ. Он всегда умело балансировал свои занятия так, чтобы к концу еще никто не устал, но дольше уже было бы слишком. Это настраивало всех на фокус интеллектуальный и эмоциональный.
Он носил темно-синий жакет с длинными, вечно заправленными до плеч рукавами, алый кулончик, на каждый шаг магически переливающийся, и свободные длинные шорты. Лапы, как у подавляющего большинства морфов, были босые. Редко кто носит полузакрытую и вовсе закрытую обувь: подушечки лап должны чувствовать землю и находиться в нестесненном движении. Морозная погода, впрочем, ставит свои условия. Но сейчас – ранним летом – все ходили свободно.
Нас отпустили, и мы разошлись. В холле на первом этаже разговаривали Макс и Шон.
"Думаешь стоит?"
"Конечно!" – Макс весело хлопнул Шона по плечу, – "Если это твоя мечта – действуй! В конце концов ты хотя бы попытаешься, даже если не примут. Попытка не пытка."
Шон задумчиво ему улыбнулся и, увидев меня, отошел. Обняв меня, Макс развернулся обратно и продолжил: "Филю препод вечно наставляет, мол против души не попрешь: если шерсть дыбом стоит и хвост трубой, значит это то, что нужно."
Он неловко улыбнулся и добавил: "Верно... ну, я попробую тогда. Увидимся." Он кивнул в благодарность и исчез. Макс проводил его взглядом, обернулся на меня и спросил: "Обед?" Я промурчала в ответ, ластясь к нему, взяла его лапу в замочек, и мы пошли. Я взяла себе овощное рагу с бобами и поймала неизбежный удивленный взгляд Максика.
"Это для разнообразия," – улыбнулась я, – "Мистер Стивенс нам часто напоминает, что искусство питается эмоциями, а эмоции живут в мире несовершенства и неоднородности," – я распушила усы, – "Вот"
"Чего ж тут непонятного," – хихикнул Максик и положил себе хорошую порцию гуляша, при виде которого у меня навернулась слюна, но я решила остаться верной эксперименту. Мы поднялись на антресоль к столику, где обычно сидели, и разболтались.
"Помнишь, меня порекомендовал препод на стажировку?"
Я кивнула. Бобы, растворяясь во рту, давали какие-то новые всплески эмоций, неожиданными мазками дополняя привычную гамму.
"Меня приняли в ту компанию на работу," – с гордостью промурчал он, светясь всею своею тигриностью.
Брови и уши подпрыгнули, рагу стало пресным, и я воскликнула: "ДА? Поздравляю!"
Он улыбнулся шире: "За полставки я буду получать шестнадцать тысяч хикк в месяц!"
У меня отвисла пасть, на что он посмеялся и добавил: "А на полной ставке и под двадцать пять обещали!" – после небольшой паузы, с забитой мясом пастью он продолжил, – "И черт возьми, какая это интересная будет работа!"
Я решила-таки поинтересоваться, чем таким он собирается заниматься, а то сколько с ним живу – знаю только, что он что-то там программирует... вроде.
"Мы будем работать над оборудованием для медицинских и биохимических лабораторий: центрифуги, масс-спектрометры, автоклавы, электронные микроскопы...," – захлебываясь гордостью и счастьем рассказывал он, – "Я буду связывать то, что делают инженеры с тем, что делают другие программисты."
Энтузиазм валил из всех щелей, его прямо распирало от любви к работе. Заразительно! Право, от него веет инициативностью и трудолюбием. Как я в нем это обожаю, честное слово, самой хочется закрыться в мастерской и писать, и рисовать, и скетчить, и все сразу!