Deja Vu [Дежавю]

Проходя мимо дома отец Михаила горько вспоминал прошлое со жгучим желанием вернуться в него обратно и изменить свои поступки, о которых жалел в настоящем. Но увы, Пугачева была права в своей песне. Мысль, что это мог быть его сын, такой скромный, порядочный, как его описывала мать, не давала покоя Сергею Марковичу.
Этот один из однотипных рабочих дней он завершал своим вечерним ритуалом — осматриванием почтового ящика для проверки его на наличие газет. Печальный взгляд, опущенные веки, выдавали несчастье и одиночество, с которыми он жил последние несколько лет.
Открыв свой ящик, Сергей обнаружил дюжину рекламных брошюр, пестривших яркими цветами и заманчивыми надписями. Разобрав всю эту кучу он заметил небольшой кусочек конверта, торчащий между стеной исполненной кафелем и металлическим дном почтового ящика. Получателя посетила мысль, что это письмо адресовано не ему, и, попросту застряло из-за неаккуратности почтальона. Как позже окажется, это произошло по счастливой случайности: послание рисковало провалиться в ящик, принадлежащий квартире, в которой жил местный "социально-опасный тип", собирающий сведения обо всем и вся, что касалось,  в особенности личной жизни его соседей. Отнюдь не трудно догадаться, для чего он коллекционировал всю эту информацию.
Отец с любопытством, присущим маленьким детям, открывающим киндер сюрприз, вытянул конверт. Приметив имя сына он, не глядя на остальное, жадно сунул его в недешевую, но практичную ветровку, в карман, словно намеренно сделанный производителем под размер писем.
Едва он переступил порог квартиры, так начал осматривать конверт, словно слиток золота. Единственное, что на малую долю задело Сергея, так это фамилия матери, а не его. Сия, казалось бы, пустяковая деталь, лишний раз служила напоминанием об отсутствии его в жизни.
Несмотря не то, что в письме Миша не оставил ничего живительного, Сергей Маркович, прочтя его, расправил плечи и побежал к телефону, позвонив Екатерине Львовне.
Собеседница с радушием приняла новость о послании и второй раз позвала отца Миши в гости в Москву. Приглашенный немедля начал собираться, складывая все самое необходимое. Внезапно Сергей остановился, вспомнив о самом главном: подарке, так и не подаренном сыну. Яркая музыкальная шкатулка, в корпусе, изготовленном лично отцом, созданная точно для радости глаз. Заведя ее, Сергей Маркович убедился в исправности — "Увертюра Кармен" играла отлично.
Тысяча сомнений посещало его разум в ту минуту. Стоит ли ехать если не было приглашения от сына? С одной стороны, отец не видел ничего плохого в этом, ведь Миша извинился за тот случай, а с другой, Сергей Маркович опасался додумывать, ждет ли сын встречи с ним.

***

Смяв и выбросив в одну из урн Ленинградского вокзала свой железнодорожный билет, отец двинулся на выход. Перед лицом его показалась Краснопрудная улица, носившая свое название в память о некогда находившемся там одноименном пруде, засыпанном городскими властями в 1910 году на нужды строительства железной дороги. Чуть правее его встречал Павел Петрович Мельников, один из авторов строительства этой железной дороги. Указывая своей рукой на землю он словно указывал, мол, вот она, Москва.
Оперативно взяв такси, Сергей Маркович поехал не к сыну, и даже не к Екатерине Львовне. На удивление себе же, он назвал Третьяковскую галерею, дабы развеяться и побыть некоторое время наедине со своими мыслями.
Съехав по Каланчевской улице, шедшей перпендикулярно Краснопрудной, такси устремилось на Лаврушинский переулок. Отсутствие заторов на пути позволило быстро добраться до своей цели.
Сергей Маркович не поставил в известность Екатерину Львовну о точном времени прибытия в Москву, что позволяло ему не переживать об ограниченности мгновения культурного отдыха. Простояв внушительно длинную очередь, вызванную открытием основного здания галереи, Сергей Маркович наконец попал в один из главных московских "храмов" изобразительного искусства.
Погруженный в раздумья гость столицы обошел значительную часть постоянной экспозиции музея, от Апофеоза войны, заставляющего задуматься о последствиях вражды между людьми, до картин Васнецова, изображающих эпизоды сказок русского народа. Буквально каждая картина говорила о чем-то своем, уникальном, тревожном, или, наоборот, радостном. Одни авторы писали картины природы, другие рассказывали об исторических событиях.
Сергей находил сходство себя с художниками экспрессионистами. Последние отображали свои эмоции в картинах, как, например, Эдвард Мунк, написавший "Крик". У Сергея Марковича более всего получалось это в душевных разговорах, однако он, так же как и они, был человеком крайне чувственным.

Разговор с сыном — главное, что волновало отца еще с момента прочтения письма. Последние несколько лет он жаждал встретиться с Мишей, чтобы попросить прощения за все. И вот, когда это стало возможным, ему стало страшно. Страшно, что последний, кто может простить его, не сделает этого, тем более после столь позорного изгнания. На ровне с этим изводила душу отца пугающая перспектива, уйти из этой жизни ни кем не любимым и не прощенным. Чувство безысходности от совершенных ошибок в жизни душило его и единственным спасением было лишь отпущение обид тех, кому он причинил страдания.
Сергею Марковичу было уже не до картин. Мысленно поторапливая самого себя, он покинул галерею, и, снова взяв такси поехал к Екатерине Львовне. Поглядывая в окно пассажир то и дело тяжело вздыхал и выдыхал, что заметил таксист.

— Вы в порядке? Что-то случилось? — спросил он в тревожном замешательстве.

— Случилось, давно случилось. Покоя не дает по сей день. — уныло ответил пассажир, даже не посмотрев на задавшего вопрос.

Водитель успокоился, удостоверившись в том, что состояние здоровья его клиента в норме. Он не стал расспрашивать о чем переживал пассажир, отнюдь не потому, что ему было это безразлично. Ответ Сергея Марковича дал ясно понять, что для него это больная тема, а интонация явно не подбивала на разговор по душам, потому таксист не стал лезть в душу.

Разумеется, Сергей Маркович понятия не имел о переезде Михаила к Алексу. С того момента Екатерина Львовна хоть и звонила узнать, как проходит жизнь, но о сыне они более не заводили разговора. Устаревшая информация толкала его на мысль, что Миша может находиться прямо сейчас в этой квартире, возможно, также не подозревает о приезде отца, как и в прошлый раз.
Подкравшись к двери квартиры гость, набрав как можно больше воздуха в грудь и затаив дыхание, нажал на дверной звонок. На пороге его встретила хозяйка, но не одна — помимо ее погружал гостя в приятные воспоминания запах ароматного плова, который Сергей ел исключительно у Екатерины.

— Проходи, путник. — сказала Екатерина Львовна, указав рукой в зал.

Сергей Маркович улыбнулся: обстановка была весьма благоприятной, что в значительной степени усмиряло его переживания. Проследовав за хозяйкой, он оглянул крючки для одежды. На нем висели исключительно женские вещи. Вдобавок, в коридоре он не нашел ранее находившиеся там вещи Михаила.

—  Двадцать лет прошло, а твой чудесный плов все такой же, неповторимый! — похвал Сергей, параллельно уплетая блюдо.

— Да... Сто лет уж прошло, а я не забыла как ты его за обе щеки лопал, вот и порадовать решила.

— А ведь Мишка обо мне тоже не забыл, — отведя взгляд в сторону, вздохнул отец, — даже не знаю, если обо всем ему поведаю, простит ли он меня дурака...

— На него не серчай, если не простит, он молодой еще.

— Ты ведь смогла?

— Смогла, Сережа, спустя двадцать лет лишь смогла. Да уж куда мне обиды хранить, под Богом хожу уже, не сегодня так завтра к нему отправлюсь.

— Рано ты себя хоронишь, Катюша.

— До сей поры так считала, пока чуть не померла месяца три назад.

Екатерина Львовна поведала, как попала в больницу.

— А Миша почему не с тобой? Чуть что случится, так ведь и помощь позвать некому.

— Смелым орленком на ясные взоры ты улетишь из гнезда... Помнишь, это Анна Герман.

— Помню, как ты ему эту колыбельную пела, когда он только родился.

Екатерина Львовна подошла к окну, отвернувшись к нему со слезящимися очами. Сергей не решился потревожить ее — ему самому было горько.

— Давай Мише позвоню, приглашу его к нам, ты с ним поговоришь как раз. — предложила хозяйка.

Сергей молча кивнул в знак согласия. Стараясь сосредоточиться лишь на ожидании сына, он не давал плохим мыслям чувствовать себя хозяевами в его разуме.
Мать набрала номер, но ответил на звонок Алекс, чему хоть и удивился, но не придал особого значения отец.

Через полчаса вновь в доме Екатерины Львовны собралась та же компания, но уже с иным настроением. Алекс глубоко в душе надеялся на примирение отца с сыном, ровно так же как и мать. Блондин словно чувствовал зачем их пригласили, осталось лишь ждать, когда представиться возможность оставить Мишу с отцом наедине.
Екатерина не заставила долго ждать, подав достаточно незаметный сигнал для Алекса.

— Леша, что-то у меня к чаю ничего нет... Неприлично это, так гостей принимать.

— Ближайший магазин не так близко от вашего дома, — поняв намек непринужденно заговорил Алекс, — давайте я вас подвезу.

— Спасибо тебе, дорогой, — поблагодарила мать за содействие, однако понял это лишь Алекс.

Натянув туфли и подправив галстук, новоявленный водитель Екатерины Львовны был в полной готовности к поездке. Пассажирка тоже не обделила себя модным образом; надела она шляпу, сделанную точно под одну из которых носила сама Коко Шанель.
Со стороны могло казаться, что сын везет мать в ресторан поужинать на свою первую зарплату.
И в этом есть некая доля правды. Для Екатерины Львовны Алекс мало чем отличался от сына, разве что только характером, но относилась она к нему также тепло, хотя и совершенно не ведала о его потраченных средствах на лечение. Разумеется, узнав об этом, Екатерина Львовна была бы признательна до глубины души отнюдь не за сами деньги. Кроме того, для нее было достаточно чувствовать инициативу Алекса посещать ее во время лечения.
Скромная, воспитанная женщина: деньги не значили для нее ровным счетом ничего, когда дело доходило до формирования отношения к человеку. Честность ставила она во главу угла в людях.

— Нам лучше оставить их двоих поболтать друг с другом, — улыбнулась Екатерина Львовна.

— Скажите, почему отец Михаила, судя по всему, приехал только в этом году? Посещал ли он вас до этого?

—  Было такое, Лешенька, было. Один только раз было. Когда Сережа на пятнадцатилетие приехал. Тогда я сама-то его с трудом приняла, а Мишка тем более, поссорился с ним. С тех пор так и не приезжал лет пять, но звонил, как по расписанию. Только вот как с тобой связался, извинился даже после того случая, будто переломил ты его...

— Вы меня простите, переволновался я тогда за него.

— Это ты меня извини, дура я старая, на тебя наехала. Не надо было мне его так приглашать без его ведома. Чувствовала, что ничего хорошего из того не выйдет. Шестьдесят лет прожила, ума так и не нажила.

— Не волнуйтесь вы так, Екатерина Львовна. Вы же их старались помирить, как лучше хотели; намерения благие, за них не винят.

— Да уж, право говорят: благими намерениями дорога в ад вымощена... Столько глупостей с ними делаем, загребать — не разгребешь последствий.

— Признаюсь, мы с вами похожи. Вы, как и я из кожи вон лезете, дабы как лучше сделать, а чуть что не выходит — себя зарываете.

***

Следовало покинуть квартиру Екатерине Львовне с Алексом, как в ней сразу нашла себе место гробовая тишина, перебиваемая лишь монотонным звуком работы шестеренок в механизме часов.
Михаил не решался заговорить первым с отцом, чувствуя непреодолимое волнение. Неловкое затишье перебил Сергей Маркович.

— Какой ты взрослый стал, Михаил Сергеевич...

— Можно просто, Миша.

— Хорошо, Миша, позволь мне рассказать тебе одну историю.

Михаил кивнул, подвинувшись поближе к отцу.

— Двадцать пять лет назад, как сейчас помню, ранили меня ножом в драке. Твоя мама, увидев это, бросилась перевязать мне рану. Останься она равнодушной, я бы потерял слишком много крови, может, не выжил бы. Я сразу полюбил ее, но сначала отблагодарил. Позвонил кому надо, и вот, она уже директор школы. У меня тогда жена была и дочка, трехлетняя Леночка, — вдруг слегка улыбнувшись отец осторожно взяв ладонь сына, — вот прошло пару лет и ты родился. Мишей то я тебя назвал, наверное, мама тебе не говорила никогда. Испугался я что жена узнает, ушел от вас. Она все равно узнала, развелись мы. Я к твоей маме, она меня видеть не хотела. Вот так и остался один. Дочку только раз в неделю видел.

— Получается у меня есть сестра? — удостоверялся Михаил.

У Сергея Марковича внезапно проступили слезы. Глаза его взглянули бы полными отчаяния, но, закрыв лицо руками чтобы не расстраивать сына своими эмоциями, отец собрал силы, чтобы ответить.

— Была. Они с женой погибли в аварии когда тебе десять было...

Миша тут же  подал салфетки со сдавливающей грудь болью отцу. Сострадание переполняло его сердце, словно чашу вином на пиршестве.

— Понял я, что вы единственные с мамой, кто у меня есть, Мишенька. Нет никого больше, один я.

После этих слов душу сына крепко схватило чувство стыда. Вместо того чтобы выслушать отца, он всякий раз слепо выгонял его, стараясь не замечать его попыток сблизиться. Он хотел было извиниться еще раз за это, но Сергей Маркович будто почувствовав это, опередил его.

—  Я не обижался никогда на тебя за это. Будь я на твоем месте, я бы поступал также. Миша, ты извинился за это, но настала моя очередь. Прости меня за все.

Сергей Маркович опустил голову, как будто перед ним стояла плаха и тот час ему ее отсекут. Михаил, тронутый этим рассказом до глубины души, взяв за плечи отца, не колеблясь крепко обнял его. Слезы, переполненные горем и счастьем текли рекой у обоих; казалось, ничто не способно остановить этот поток чувств. Сергей Маркович улыбаясь и плача, расцеловал в щеки сына.

— Люблю тебя, сынок.

— И я тебя люблю, папа.