12 глава- Ночь дождя и лесь боли
Ночь, в которую Ева вышла из дома Вани, стала безмолвной и тёплой одновременно: мир словно отошёл в сторону и позволил ей быть чужой в своём же теле. Дождь шел по‑настощему: тонкой сеткой, потом — ливнем, который смывал всё на своём пути. Она шла по улицам, и вода лилась по её волосам, по одежде, намокала перчатки; всё это было не важно, ибо внутри неё звучала другая буря, которую не могла унять ни жара, ни холод. Слёзы и дождь смешивались, и Ева осознавала, что не чувствует разницы между ними. Она просто шла, шаг за шагом, как будто движение могло искупить решение.
Дом подруги принял её с тоскливой мягкостью: тёплые слова, тёмный чай, плед, чужие глаза, которые пытались понять и не знали, как помочь. Она лежала на кровати, и вскоре разревелась. Истерика была ровной, запрограммированной — сначала крик, затем ломка голоса, потом затухающая дрожь. В этот час не было мыслей о логике, лишь густая боль, которая захватывала и не давала дышать. Часы шли медленно. Ночь размывала события в ней, и под конец она вырубилась от усталости, обессиленная и пустая.
Утро принесло другой мир: отёчность лица, дремота в теле, но и странная решимость. Она привела себя в порядок: умылась холодной водой, приготовила простой завтрак, поняла, что сегодня не пойдёт в университет. Тело требовало отдыха; мысль — паузы. Её сознание было словно разбито на осколки, и каждый осколок был ржавым от боли. Но сама мысль, что нужно двигаться, даже медленно, была важной: она не могла оставить всё на волю судьбы.
К ней пришла подруга. Пришло и предложение уйти от боли: «Давай выпьем, забудем на ночь». Это был приглашение в ленивый побег: алкоголь, смех и временное затмение. Ева отказалась. Не потому, что она была святой или потому, что осуждала — она просто понимала, что сейчас нужно не убегать, а увидеть, что с ней случилось. Алкоголь мог сделать ночь слаще, но утром горе не уйдёт — оно просто станет другим. Она выбрала остаться в трезвости, чтобы сохранить какую‑то память о себе.
День прошёл в одиночестве. Её моральное состояние было похожим на зашитую рану: болезненная, влажная, но всё же зашитая. Она читала, иногда записывала мысли, пыталась дать смысл тому, что произошло. Мысли возвращались к Ване: к его словам, его поступкам, к тем свёрткам и к тому, что его мир мог ранить не только его самого, но и её. Время было лекарством и наказанием одновременно: чем дольше она обдумывала, тем яснее виделась цена — и тем больше она понимала, что любое возвращение будет означать выбор — оставить часть себя.
Она писала в дневнике: «Я не могу ему доверять. Но я не хочу жить в страхе. Может быть, я смогу строить жизнь, в которой страх будет не руководителем». Это не была готовая мысль, скорее маленький маяк в тумане. Она знала, что впереди будет много сложных решений: встречаться с адвокатами, продолжать терапию, возможно — суд, и ещё — работать над тем, чтобы снова поверить кому‑то. Но этот первый день после ухода стал днем, в котором она позволила себе быть уязвимой и честной.