11 глава- Правосудие, открытия и разрыв
Подача заявления в полицию была холодной и торжественной одновременно — как будто они с Ваней переступили через невидимую черту и вернулись в мир, где решения принимают не интуиция и не сила, а бумага и процедуры. Сотрудники участка работали размеренно: записывали показания, снимали побои, фотографировали место происшествия, фиксировали следы. Еве казалось, что с каждым пунктом списка уходит часть ужаса — но в то же время это была механика отчуждения: её переживания формализовались в кодах и номерах дел, и это мешало чувствовать, что она ещё человек, а не категория в бумажном деле.
Ваня дал свои показания. Он был уязвим, но решителен: признался, рассказал, что было и как он и его люди действовали, где могли совершаться преступления. Было видно, что ему тяжело. Он не пытался прикрыть свою причастность к криминальным связям: он объяснял, как всё начиналось — с долгов, с необходимости защищать близких, с принуждений и ошибок молодости. Он говорил тихо, иногда задыхаясь, но честно. Для полиции этого оказалось достаточно, чтобы начать проверку и оценить масштаб его причастности.
Следствие шло сложно и неравномерно. Анкеты, допросы, проверка телефонных коммуникаций и банковских транзакций — всё это показывало картину, но ни одна инстанция не работала быстро. Для Евы каждая минута ожидания была мучительней предыдущей: тревога снова поднималась, когда возникала мысль, что Ваня может уйти от ответственности. Но удивительно и почти невероятно: на тот момент следователь, который вел дело, принял решение — в силу недостатка доказательной базы и в рамках сложившихся договорённостей, уголовное преследование Вани не начиналось. Причины были запутаны юридическими нюансами: часть материалов исходила от анонимных источников, часть компрометировала их же главных свидетелей, а по многим эпизодам не хватало прямых доказательств. Это не было оправданием, не было чистым прощением — это была сухая бюрократия правоприменения.
В то же время тем, кто когда‑то был чаще врагами Вани, повезло намного меньше. Люди, причастные к похищению и издевательствам, оказались втянуты в цепочку улик: отпечатки, записи с камер, показания потерпевших и очевидцев — всё это сшивало дело. Их задержали. По некоторым эпизодам появлялись яркие улики, и процесс начал выстраиваться иначе — для них уголовное преследование началось сразу и без скидок. Ева с трудом приняла эту разницу в судьбах: правда ли, что её безопасность зависела от случайностей и от пределах доступных доказательств? Она ощущала и облегчение, и горечь: наказание вступало для некоторых, но не для всех.
После полицейского этапа возвращение домой оказалось лёгким только внешне. Ваня, казалось, был готов и к худшему, и к лучшему; он выдохнул, как будто что‑то внутри него немного изменилось. Но вот то, что изменило всё окончательно: Ева убиралась в шкафу и случайно наткнулась на то, что разрушило последнюю иллюзию. Свертки. Пакеты с порошками, аккуратно запечатанные, спрятанные в коробке с инструментами. Это были не просто следы криминальных связей — это были вещества, которые можно было назвать наркотиками. Там же, в коробке, лежали документы, которые подтверждали, что Ваня не просто контактировал с криминалом — он был вовлечён в операции, где сделки шли через звонки, передачи и встречи в тёмных проулках. Сравнить это с тем, что было до — нельзя было. Ева читала, и всё в ней горело от предательства.
Она не кричала сначала. Голос её был ровен и отстранён, но в нём звучала ледяная мучительная просьба: «Объясни». Ваня сел, его лицо побледнело, в глазах появилось то, что до этого было скрыто — страх и стыд. Он пытался оправдаться, говорил, что вся эта история началась с того, что он должен был «отдать долг», что сначала это были мелкие вещи, а затем втянулся, что он не хотел причинить вреда, что у него не было выхода. Его слова звучали искренне, но не убеждающе: значит ли искренность, что то, что он сделал, было менее тяжким?
Ссора вспыхнула быстро, как искра в сухом лесу. Аларм голосов, обвинений, слёз и взаимных упрёков похож на бурю, которая вычёркивает и последние остатки доверия. Ева требовала честности, требовала ответов о каждом следе, о каждом звонке и каждом пакете. Ваня отвечал, что боится и что он пытался искупить, но не успел — аргументы, которые раньше могли бы смягчить, теперь только подливали масла в огонь. Она чувствовала себя обманутой не столько самим фактом, сколько тем, что её поставили в опасность: она жила рядом с человеком, который имел связи с теми, кто похищал и бил людей, — людьми, которые теперь могли вернуться.
Ева собрала вещи. Она не стала устраивать сцену, не потому, что не хотела, а потому, что понимала: сцена ничего не изменит. Она взяла самое необходимое — документы, деньги, телефоны — и ушла тем же вечером. Она ушла не с чувством окончательного освобождения, а с болезненной ясностью, что мир, в который она вернулась, теперь требовал новых правил. Дом остался за её спиной, наполовину пустой, в воздухе — запах его сигарет, иённой пыли и старых разговоров. Она ушла со словами: «Мне нужно время», — и в этих словах не было громкой эмоциональной драмы, только хладнокровное решение уйти, пока ещё можно сохранить то, что осталось от неё самой.
В ту ночь, пока она собирала сумки в какой‑то чужой квартире у подруги, Ваня тихо подошёл к порогу. Он не стал просить, он не стал умолять. Лишь одна просьба, почти шёпот: «Останься. Я покажу, что могу всё исправить». Её взгляд был решительным. Она знала, что его обещания уже однажды ведут в тупик. Она слышала слово «исправить» раньше — и знала, что иногда это значит «скрывать», «терпеть», «прятать». Она отвернулась и закрыла дверь. За ней были не только вещи, но и её честность с самой собой. Это завершение не было триумфальным, но было необходимым.