ГЛАВА 49. «Белый шёпот на чёрном фоне»
Звук удаляющегося поезда. Розовый лак на полу. И бесконечная, оглушающая тишина, в которой медленно, с чудовищным хрустом, разбивалось на миллионы осколков хрустальное будущее, которое должно было наступить завтра.
Слова дедушки ударили в тишину комнаты, как выстрел. Сначала они просто не уложились в сознании. «Попал... не выжил». Звуки сложились в слова, слова - в фразу, но смысл не проникал внутрь. Сердце просто перестало биться на одну бесконечную секунду.
- Что? - ее голос прозвучал странно тонко, чужим шепотом. Она не поняла.
Она ждала шутки, какого-то грубоватого дедушкиного подшучивания. Но его лицо было страшным - пепельно-серым, с глубокими складками горя. В его глазах, обычно таких же острых, как у внука, сейчас была безнадежная, старческая влага.
- Машина столкнулась, он не успел затормозить. Он... его не спасли, - старик говорил, глядя куда-то мимо нее, в стену, будто зачитывая страшный, заученный наизусть приговор. Его голос дребезжал.
Воздух вырвался из легких одним коротким, сухим всхлипом.
Розовая баночка с лаком выпала из онемевших пальцев и покатилась по одеялу, оставляя за собой кривую, блестящую дорожку. Она смотрела на эти блестки, и они плыли у нее перед глазами, смешиваясь со внезапно нахлынувшим черным туманом.
- Не может быть... - это были уже не слова, а хриплый выдох, полный отрицания. Она встряхнула головой, как бы отгоняя кошмар. - Ты... ты проверял? Может, ошибка? В другой больнице? Он же... он же обещал...
Обещал. «Клянусь, все будет хорошо» Эти слова, сказанные его низким, хриплым голосом всего пару часов назад, сейчас ударили ее изнутри с такой силой, что она согнулась пополам, обхватив живот руками.
- Я сам видел, - голос дедушки прозвучал надтреснуто. Он сделал шаг к ней, его рука неуверенно потянулась, чтобы коснуться ее плеча, но замерла в воздухе. - Я опознал... Прости меня. Прости нас всех.
«Опознал». Это слово стало последним гвоздем. В голове вспыхнула чудовищная, нестерпимо ясная картина: холодный кафель, металлические ящики, белая простыня... и его лицо. Его непокорное, привыкшее командовать лицо - неподвижное, восковое, чуждое. От этой картины ее вырвало. Не пищей - пустой, мучительной судорогой. Она закашлялась, давясь собственным бессилием и ужасом.
Слезы пришли не сразу. Сначала было онемение. Полная, абсолютная пустота, в которой только где-то далеко, на пике сознания, визжала одна-единственная мысль: «Нет. Нет. Нет.». Потом пустота начала заполняться. Не горем - оно было слишком огромным, чтобы его вместить. Она начала заполняться деталями. Мелочами.
Его смех, грубоватый, редкий, от которого щемило в груди. Запах мороза и табака на его куртке, когда он обнимал ее у подъезда. Шершавая поверхность его ладони на ее щеке. Как он ворчал, когда она заставляла его мыть руки после улицы. Как обещал устроить свадьбу, на которую «вся Казань будет гулять». Завтра. Завтра должна была быть их свадьба. На стуле висело платье. Белое, воздушное, с кружевами. Фата лежала рядом, как призрак.
Она подняла глаза на платье. Потом на дедушку. Ее губы задрожали.
- Завтра... - она прошептала, и голос сорвался на самой высокой ноте, превратившись в тонкий, детский звук, полный недоумения и боли. - Завтра же наша свадьба... Он же... он же говорил, что вся Казань... Он не может... Он не может так...
И тут плотина прорвало. Не рыданиями, а тихим, безутешным потоком. Слезы хлынули молча, беззвучно, заливая лицо, падая крупными, горячими каплями на ее руки, на розовое пятно от лака на одеяле. Она не всхлипывала. Она просто плакала, сидя с прямой спиной, глядя в одну точку, и из ее глаз текли бесконечные ручьи отчаяния.
- Он не узнал... - выдохнула она сквозь слезы, и в этих словах была самая горькая, самая несправедливая нота. - Он так и не узнал... про малыша... Я хотела сказать... завтра... Это был подарок...
Она обхватила живот руками крепче, будто пытаясь защитить, спрятать от этого чудовищного мира, который только что отнял у ребенка отца, даже не дав ему появиться. Вся ее хилость, вся ее хрупкость, которую он так оберегал, теперь обнажилась перед безжалостным ударом судьбы. И некому было прикрыть ее собой. Его широкая спина, его сильные руки, его властный голос, который мог разогнать любую опасность - все это превратилось в прах. Осталась только она. Одна. С ребенком под сердцем и с пустотой на месте будущего.
Дедушка не выдержал. Он опустился рядом с ней на край кровати, его старое, трясущееся тело согнулось. Он не плакал. Он просто сидел, глядя в пол, его рука наконец легла на ее согнутую спину - тяжелая, беспомощная.
- Соболезную.- снова прошептал он. В нем была какая-то странная, невыносимая тяжесть.
Но Надя уже не слышала. Она утонула в своем горе. В тихом, всепоглощающем вихре, где смешались несбывшиеся мечты о белой фате, тепло его груди под щекой и леденящий ужас от слов «не выжил».
Мир сузился до размеров этой комнаты, до пятна лака на одеяле и до невыносимой, физической боли в груди, где еще минуту назад билось сердце, полное любви и надежды, а теперь была только кровавая рана. Шрам. Он снова оставил ей огромный, самый уродливый в её жизни шрам, даже не хотя этого. Шрам на месте вырванного с корнем будущего.
Похороны были на следующий день, стремительные и чудовищные, как удар в живот. Надя стояла у свежей ямы в тёмных очках, а чтобы спрятать лицо. Лицо, опухшее, разбитое, с глазами, которые больше походили на две красные, воспалённые щели. Всю ночь её рвало от истерики - не тихой, а дикой, разрушительной. Она швыряла всё, что попадалось под руку: его зубную щётку, чашку с недопитым кофе, подаренное им же платье. Каждая вещь кричала о нём. Даже стены в чужой комнате, где они однажды смеялись, прижавшись друг к другу от ночного холода, теперь казались обвинением. Дедушка наблюдал за этим безумием, седой и беспомощный, не в силах остановить бурю горя. Спасла лишь домработница, принеся снотворное. Надя выпила его, как воду, и провалилась в тяжёлое, беспамятное забытье.
Теперь она была одета в чёрное. Всё чёрное: строгая блузка, юбка-карандаш, туфли на невысоком каблуке - костюм, купленный когда-то для какой-то важной лекции. Он превратился в униформу вдовы.
Народу было море. Незнакомые лица, чужие взгляды. Весь «Универсам». Деловые партнёры с каменными лицами. Даже его отец приехал - стоял в стороне, пьяный и потерянный.
Знакомые подходили, бормотали шаблонные слова. Их соболезнования пролетали мимо ушей, не задевая ледяного кокона, в котором она застыла.
Последним подошёл Зима. Его лицо было опустошённым, глаза мутными от невыплаканных слёз и, вероятно, водки.
- Надь... - его голос сорвался. Он взял её холодную, безжизненную руку в свои трясущиеся ладони. - Мы с тобой... кусок души потеряли. - Он глотнул воздух, пытаясь собраться. - Он... вчера... весь вечер зудел про тебя. Говорил, что этот брак - на всю жизнь. Что никого так не любил и не полюбит. Никогда.
До этого момента она держалась. Сжимала зубы, впивалась ногтями в ладони. Но эти слова - «никого не полюбит» - пробили броню. Из-под тёмных стёкол по щекам, оставляя дорожки на тональном креме, скатились две предательские горячие слезы. Она резко, почти грубо, вытерла их тыльной стороной ладони.
- Он и про тебя много хорошего говорил, - прошептала она, и голос её звучал хрило, непривычно. - Говорил, что благодарен тебе за всё. И каждый раз боялся, что после его выходок ты в конце концов не выдержишь и уйдёшь, оставишь его без лучшего друга.
Зима нелепо, по-детски ухмыльнулся, и в этой ухмылке была вся их братская, грубая нежность. Они обнялись - крепко, отчаянно, два осиротевших человека у свежей могилы.
- Ещё... - Надя отстранилась, смотря ему прямо в глаза сквозь тёмные стёкла. - Я хочу, чтобы ты стал крёстным. Нашего с ним ребёнка.
Решение созрело мгновенно, прямо здесь, у края ямы. В его опустошённых глазах она увидела не просто друга. Увидела ту же силу, ту же преданность, ту же готовность быть щитом.
Зима замер, его лицо исказила гримаса боли и чего-то вроде изумлённой благодарности.
- Надюх... Конечно. Он бы... он бы лопнул от гордости. - Он снова сглотнул ком. - Мой номер ты знаешь. Я всегда рядом. Как брат.
Он отошёл, растворившись в толпе чёрных фигур. Надя осталась ждать деда. Ждала, когда все эти люди, наконец, уйдут и оставят её наедине с его памятью.
Когда последние машины отъехали, она подошла к старику.
- Почему гроб был закрытый? Почему мне не дали попрощаться?
Дедушка не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к мраморной плите с улыбающейся фотографией внука.
- Переломы... Множественные. Лицо вдребезги... Не нужно тебе такое видеть, Надюш. Не нужно. Пойдём.
- Подождите меня в машине, пожалуйста, - тихо, но твёрдо попросила она.
Он кивнул и, сгорбившись, поплёкся к чёрной «Волге».
Она шагнула к самой могиле. Свежая земля, холодный мрамор, венок за венком. И эта фотография. Он улыбался. Счастливый. Таким она хотела помнить его всегда.
- Валер... - её шёпот уносил ветер. - Я не верю, что всё так... кончено. Сегодня же должна была быть наша свадьба. Ты же клялся... Клялся, что всё будет хорошо.
Перед глазами всплыло то утро. 22 июля. 9:00.
Она, уже одетая, с пакетом, в котором лежали фата и туфли, стояла в дверях.
- Только обещай, что будешь аккуратен. И что завтра я стану самой счастливой невестой.
Он, затягиваясь сигаретой, усмехнулся:
- Клянусь. Хотя ты уже полгода как жена, так-то.
- А для всех стану только завтра, - она сделала шаг за порог.
- Надь! - он окликнул её, отложил сигарету, подошёл и затянул в поцелуй. Не страстный, а бесконечно нежный, долгий, тёплый, в котором было всё - и обещание, и надежда, и та бездна любви, которую они не всегда умели выразить словами. - Теперь до завтра, - он подмигнул ей, а она, уже на улице, обернулась и улыбнулась ему во все тридцать два зуба - той самой, беззаботной, девчачьей улыбкой, которую он обожал.
- Я не знаю, как мне теперь жить... - её пальцы дрожали, когда она коснулась холодного стекла над его фотографией, смахивая несуществующую пыль. - Я тебя так люблю, котёнок...
Вернувшись в дом, они сидели с дедом в гостиной на большом кожаном диване. Тишина была густой, тяжёлой. Старик взял её ледяную руку в свои сухие, тёплые ладони.
- Наденька... Я не могу больше молчать. Его смерть... Это не случайность.
Она медленно подняла на него опухшие глаза.
- Как не случайность? Я читала заключение. ДТП.
- Конкуренты. Они давно точили зуб. Требовали, чтобы Валерка долю в бизнесе им отдал. Он посылал их куда подальше. Грозился в ответ. А эти мрази... они у него тормоза подрезали. Вот и всё «ДТП».
У неё перехватило дыхание. Мир, и так перекошенный, окончательно съехал с оси.
- Откуда... откуда вы знаете?
- У нас там человек был. Крыса, так скажем, которая на них работала. Он должен был вчера всё рассказать, мы бы подготовились. Но его успели ранить. Сейчас в больнице. - Дедушка сжал её руку так. - Они думают, что теперь завод - ничей. Что он рухнет сам собой. Они не знают, что бизнес теперь твой. И думают, что я, старый хрыч, уже вне игры.
Она качала головой, отказываясь верить в этот новый, ещё более страшный кошмар.
- Я не смогу... - выдохнула она. - Я не справлюсь.
- Справишься, - его голос вдруг стал железным, тем самым, каким, наверное, он командовал когда-то. - Ты должна. Ради него. Ради него и ребёнка. Ради всех нас. Теперь ты - главная. Им нельзя этого узнать. Никому. Пока мы не нанесём ответный удар. Нужно мстить.
Он смотрел на неё не как на сломленную девочку, а как на наследницу. На единственную надежду. И в его взгляде, помимо горя, горела холодная, беспощадная решимость мстить.