«Шрам вместо шва» || Турбо

Он повёл машину в сторону дома. Тишина в салоне была густой, как смола.
Она смотрела в тёмное окно, по которому стекали редкие капли. В груди клубилась буря из обиды, унижения и страшного, неоспоримого осознания: он прав. В его мире, да и, пожалуй, в ее, всё решала сила. Он дал её ей. Самый простой, грубый, мужской способ. И ей следовало бы быть благодарной. Но в душе кричало что-то другое, гордое и ранимое — та самая Надя, которая хотела всего добиться сама, честно, своим умом.

Он, не глядя на неё, свернул в их двор и заглушил двигатель.

— Идём, — коротко бросил он, выходя из машины.

Она молча последовала за ним. Раздевались, как два посторонних человека, случайно оказавшихся в одном помещении.

Он прошёл на кухню, налил себе стакан воды, выпил залпом. Она стояла в дверном проёме, не зная, что делать. Хотелось кричать, плакать, швырнуть в него эту фальшивую пятёрку. Но сил не было. Была только пустота и ледяная усталость.

Он пошёл в ванную. Она осталась стоять на месте, слушая, как шумит вода. Потом медленно, как автомат, пошла в спальню. Переоделась в ночную рубашку, легла на край кровати, отвернувшись к стене. Она слышала, как он вернулся, как лёг с другой стороны. Между ними лежала целая вселенная невысказанного.

И вдруг его рука легла на её плечо. Нежно. Почти неуверенно. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Надь,  я понимаю , что ты злишься. За препода. За то, что я влез. Сто раз уже говорил и сто первый повторю. Для таких, как он, ты — никто. Тихоня. Умница. Они таких ломают и получают от этого кайф. Они хавают ваше стеснение, ваши попытки «договориться по-хорошему». А я... — он поднял на неё взгляд, и в его глазах не было оправдания. Была твёрдая, непреклонная уверность. — Я просто показал, что у тебя есть большой, злой пёс. Который порвёт к хуям любого, кто на тебя зарычит. Я не дал тебя съесть.

Его слова, как всегда, били в самую точку. Они были жестокими, но... в них была своя, исковерканная правда. Мир, в котором она выросла, действительно пожирал тихих и безответных. Отец, мать, Баба Нина, преподаватель... А его мир просто делал это наглее, громче, с кровью. Он не построил ей крепость из книг и дипломов. Он огородил её колючей проволокой своей репутации.  Это была его любовь. Единственная, которую он умел дарить.

Он погасил свет бра, и в темноте она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его грудь, слушая знакомый, ровный стук сердца.

—Прости...ты, наверное, прав. Но, пожалуйста, дай мне разобраться в учёбе самой. — она хотела просто молча уснуть, но совесть не дала лечь, не закончив разговор.

—Хорошо.

Они лежали молча,никто не спал, каждый думал о своем.

— Валер? — её шёпот прозвучал в тишине.

— М-м?

— А у нас будет свадьба? Настоящая. Чтобы платье... белое. И фата. И чтоб все видели.

Он замолчал на секунду, потом его рука, лежавшая у неё на талии, чуть сжала её.

— Ты хочешь?

— Очень.

— Значит, будет. Когда?

— В июле. После моего двадцатилетия. Тепло уже, и сессия кончится.

Он тихо хмыкнул в темноте, и в этом звуке была слышна улыбка.

— Договорились. В июле устроим такую гулянку, что вся Казань будет.

Он сказал это так просто, так буднично, как будто речь шла не о грандиозном событии, а о походе в гараж. Но в этой простоте была его железная уверенность: раз она захотела — значит, будет. И точка. Он и сам хотел,чтобы его жену все увидели, чтобы все ахнули от её вида,но боялся ещё сильнее спугнуть Надю, понимал, что все шло слишком быстро.

Она улыбнулась в темноту, прижимаясь к нему ещё ближе. . Было счастье. Хрупкое, как стекло, выросшее на минном поле, но от этого — ещё более драгоценное.До июля.

Время, которое должно было тянуться в сладком предвкушении, оказалось натянутой струной, на которой играла сама жизнь — то нежной мелодией, то резким, пронзительным диссонансом.

Первую трещину дал не внешний мир, а их собственный. Семейный скандал.
Не из-за его дел — к ним Надя уже относилась как к стихийному бедствию, которое нужно пережить. А из-за денег.

Он принес пачку купюр, положил на стол со своим привычным «бери, что надо». А она, готовя ужин, спросила:

— Валер, а откуда? Что это за «дело» было?

Он отмахнулся: «Не твоего ума, золотая». И тут в ней закипело всё — и усталость от этой вечной тайны, и страх за него, и обида за то, что её снова отсекают в «непосвящённые».

— А если это чья-то кровь? — вырвалось у неё тихо, и она сама испугалась своих слов. — Если из-за этих денег чей-то ребёнок теперь без отца?

Он встал так резко, что стул с грохотом упал на пол. Лицо его стало чужим, каменным.

— Ты что, мне мораль теперь читать? — голос был низким, опасным. — На эти «кровавые» деньги ты ешь, одеваешься и свадьбу свою закатишь! Или хочешь обратно в свою хрущёвку, к отцу-алкашу?

Это было ниже пояса. Он это знал. И она знала. Она не заплакала. Она побледнела, выпрямилась и посмотрела на него так, словно видела впервые.

— Хочешь, уйду? — спросила она. Он увидел не испуг, а ту самую, стальную жилку, которая когда-то поразила его в больнице.

Скандал длился недолго. Он первым не выдержал. Не извинился словами — не умел. Просто подошёл, взял её за руки, которые были сжаты в кулаки, и разжал их, ладонь к ладони.

— Ладно. Не надо уходить, — пробормотал он, глядя в сторону. — Дело... обычное. Фура с дефицитом. Никто не пострадал. Только... не спрашивай больше.

Это было максимумом уступки, на который он был способен. Она кивнула, потому что иного выхода не было. Они помирились в тишине, но осадок остался. Как  далеко уже не первый шрам на идеальной картине будущего.

Потом был завод. Его «бизнес». Не качалка и не стрелка, а солидное, мрачное здание на окраине.

А по воскресеньям она стала ходить в церковь. Небольшую, старую, на окраине. Ей просто нужна была тишина. Не больничная, не домашняя — другая. Там, в полумраке, в густом запахе ладана и воска, она могла ни о чём не думать. Или думать обо всём сразу. Свечи, которые она ставила, были за них. За его здоровье, за их счастье.  Чтобы их  мир не рухнул.

И главное. То, что перевернуло всё.

Она чувствовала себя странно. Усталость не проходила, по утрам тошнило. Сначала списала на стресс, на нервы. Потом задержка. Одна, вторая... В душе затеплился безумный огонёк надежды. Но она тушила его. Не может быть. Врачи же говорили... после всего того... шансы мизерные.

На свой день рождения она сначала встретилась с Галей. Они пили чай, Галя болтала о планах на лето, а Надя думала о том, что ей  двадцать, и она, кажется, беременна. От бандита. Которого безумно любит. Это было так нелепо и страшно, что хотелось смеяться и плакать одновременно.

Вечером они с Валерей поехали к деду. Старик, неожиданно, принял её хорошо. Не как незваную гостью, а как свою. За столом было тихо, но по-семейному уютно. Дедушка расспрашивал её об учёбе, о больнице, смотрел на неё своими острыми, всё видящими глазами. И в какой-то момент, когда Валера вышел покурить, старик положил свою сухую, жилистую руку поверх её руки.

— Держись за него, внучка, — тихо сказал он. — Он... сбился когда-то. А ты его на путь выводишь. Чувствую.

От этих слов у неё сжалось горло.

А потом, уже дома, ночью, когда он спал, она сделала тест. Купленный украдкой, в другой аптеке. Она сидела на холодном кафеле ванной и тряслась. От страха. От счастья. От невероятной, чудовищной щедрости жизни. Он так хотел ребёнка. Говорил об этом иногда, смотря куда-то вдаль, неловко, будто стесняясь своего желания. А она уже почти не надеялась.

И она решила не говорить. Не сейчас. Это будет её подарком. Самый главный. На их свадьбу. 23 июля.

Число «три» действительно преследовало её. Как знак. Как судьба. Номер палаты, где он лежал после драки. Номер его подъезда. Номер бабушкиной квартиры и ещё очегь много совпадений. И теперь — день их свадьбы. Она настояла на нём. Он хотел праздновать в другой день, но она упёрлась. «Мне важно, Валер. Поверь».

Всё было готово. Платье — не пышное, как в мечтах, а элегантное, строгое, из плотного шёлка, купленное на его «кровавые» деньги. Гости: её новые подруги с курса, осторожные и немного шокированные; его «универсам» — пацаны должны были быть в  непривычно строгих костюмах, чувствовавшие себя неловко, деловые партнёры с завода, сдержанные и вежливые. Свадьба должна была быть за городом, на природе. Всё должно было быть идеально.

22 июля. Канун.
По традиции, жених и невеста не должны видеться. Она осталась в доме деда. Сидела в комнате, которая когда-то была его, Валеры, и пыталась привести в порядок нервы. Красила ногти. Розовым, полупрозрачным лаком с блёстками. Руки дрожали. Завтра. Завтра она станет его женой уже для всех. Завтра она подарит ему жизнь. Их общую жизнь.

В комнату, скрипя половицей, вошёл дедушка. Лицо его было странным. Не торжественным, а... опустошённым. Серая кожа будто обтянула череп.

— Наденька... — голос его был беззвучным шепотом, но в тишине комнаты он прозвучал как гром. — Ты сейчас... только крепись.
Валера... В аварию попал. На трассе... — старик сделал паузу, глотая воздух, и в этой паузе повис весь ужас. — Не выжил, внучка.