ГЛАВА 50. «Тени живых»
С того дня Надя жила в доме дедушки. Вернуться в их с Валерой квартиру одна она так и не могла. Даже чтобы собрать вещи, она не выдержала пяти минут, судорожно, задыхаясь от слез, умоляла Зиму примчаться и просто постоять рядом в этой оглушающей тишине, пропитанной его запахом.
На левой руке, на безымянном пальце, она носила кольцо его матери. А обручальное, с выгравированным внутри его именем, повесила на цепочку и носила на шее ближе к душе, которую он унёс с собой. А когда было совсем тяжело, она от бессилия целовала его, прося, чтобы там, с небес, ей помог.
Дедушка, Мурат Шамирович, всё время говорил ей: «Скоро уж и я уйду, девочка». Но нет. Он застал внука. Он растил его вместе с Надей, став той непоколебимой скалой, на которую она могла опереться.
Полтора года прошло с той ночи, когда мир рухнул.
Сына крестили. Крёстной стала Галя, крёстным — Вахит. Оба были постоянно рядом. Зима, приходя в гости, всегда приносил крестнику игрушки, водил гулять, отчаянно стараясь заполнить пустоту, оставленную отсутствующим отцом.
А Надя… Надя никак не могла отпустить Валеру. Каждую секунду она думала о нём. Воспоминания накатывали волнами: их первая дискотека, его окровавленное плечо под её пальцами, тихие вечера на кухне и его голос, шепчущий «моя золотая». Она жила в прошлом, потому что настоящее было слишком безжалостным и тяжелым.
Иногда Надежда ловила себя на мысли, что снова сходит с ума. Она видела его. Не один раз.
Первый раз — на улице. Сумерки, она шла из магазина. Вдалеке, у гаража, стояла и курила чья-то фигура. Она прищурилась, вглядываясь, и сердце упало, а потом выпрыгнуло в горло. Ей показалось. Должно быть, показалось. Обернувшись на дворовую собаку, которая каждый раз провожала её до дома, она снова посмотрела туда. Никого. Силуэт растаял в сумерках, как дым от его недокуренной сигареты, которая лежала на снегу.
Второй раз — после похорон Мурата Шамировича. Его сердце всё-таки не выдержало.
Ночью Надя металась в своей новой, чужой, огромной спальне, задыхаясь от одиночества. Сын спал рядом, а она — нет. Вышла на балкон, в одних шортах и кардигане на босу ногу. Январский воздух обжег кожу мурашками. И тогда она увидела его.
На их участке, под фонарём, стояла фигура. Фигура Валеры. Он курил и смотрел прямо на неё, пронзительно и прямо. «Галлюцинация, — подумала она. — Или охранник. Просто охранник». Но тут он заговорил.
— Зайди. Заболеешь.
Голос. Хриплый, родной. Она узнала бы его из миллиона голосов с закрытыми глазами. Не думая, она рванула вниз и выбежала на снег босиком. Двор был пуст. Она обежала его, зовя шёпотом, потом криком. Никого. Слезы хлынули градом. Она рухнула на крыльцо, закрыв лицо руками, и рыдала в голос, не чувствуя ледяного камня под ногами. В ушах гудело только: «Заболеешь».
С того дня она снова начала пить таблетки. Нашла старую пачку в ящике. Они не спасли. Видения продолжились.
Поздний вечер. Она сидела на кладбище у его могилы, рассказывала о сыне, об учёбе, о бизнесе, сквозь слёзы улыбаясь старым шуткам. Мимо прошёл кто-то. Она бы не обратила внимания, но встала, когда незнакомец вышел за ворота. Идя по его следам, она наткнулась взглядом на брелок — маленькую металлическую собачку.
«Я ему такой же дарила», — мелькнуло в голове. Она подняла его, перевернула. На обороте было грубо выцарапано: «В+Н».
Два года назад.
— Я вроде зашила, но ты всё равно аккуратно носи, — говорила она, отрывая нитку на его любимой олимпийке. — Что у тебя в кармане звенит?
Она достала ключи с её брелоком.
— О, дай-ка иголку.
Он начал царапать по металлу.
— И что это значит? — спросила она.
— Надюх, ты голову-то включи. В — Валера, Н — Надя. — Он усмехнулся, смотря на подпись «В+Н», а Надя улыбнулась, закатив глаза и забрала иголку. — Я не дописал, тут сердечко надо.
Она побежала за тем мужчиной. Была уверена — это его брелок. На пустынной аллее, кроме неё и того силуэта, никого не было. Выбежав за ворота, она увидела лишь удаляющиеся огни машины. Номеров не запомнила.
Она сжимала в ладони холодный металл, гладила его, не понимая откуда он здесь. А потом её обдало ледяным ужасом: а если это враги? Украли у него когда-то и теперь подбрасывают, чтобы сломать её окончательно?
Перед сном, роясь в сумке в поисках резинки, она снова наткнулась на собачку. Не помня как, положила её на туалетный столик. Занятая сыном, уснула рядом с ним. Утром, уже по новой привычке — привести себя в порядок , она вспомнила про брелок. Его нигде не было. Она перерыла весь столик, сумку, комнату. Он исчез.
Через три месяца за Надей начал ухаживать Денис. Брат Гали. Он давно уезжал на север, на заработки, а недавно вернулся. Однажды он подвозил сестру к дому крестника, увидел Надю — и словно прозрел. Она действительно изменилась: не броско, но в ней появилась какая-то внутренняя собранность, женственность, которую не скрыть даже трауром.
Он дарил цветы, игрушки Игорю, дорогие безделушки ей. Надя отказывалась, не могла принять.
— Валер, я больше не могу быть одна. Мне очень тяжело. Прости меня, пожалуйста, если я дам ему шанс. Я всё равно люблю только тебя. А Игорю нужен какой-никакой, но отец . Вахит не сможет быть с ним всё время. — она сидела на скамье возле его могилы.
Игорь. Именно так они с Валерой хотели назвать сына, когда Надя оказалась беременной ещё в первый раз. Она не знала почему, но он ещё в первый раз сказал: «у нас будет сын — Игорь.»
Положив на холодный камень две алые гвоздики, она пошла к могиле Мурата Шамировича, что была рядом, под тенью того же дерева.
Впервые Денис остался ночевать в доме Нади. Засиделись за ужином, и Надя, из вежливости и какой-то бесконечной усталости, предложила ему остаться.
— Я тебе в зале постелю, хорошо? А то, Игорь во сне очень вертится, мы не уместимся втроем.
— Без проблем, — улыбнулся он.
Пока она стелила диван, он подошёл сзади, обнял за талию, прильнул губами к шее.
— Не спешишь?
— Думаешь, ещё рано?
— У меня от шампанского голова раскалывается, давай в другой раз на эту тему поговорим.
Ложь. Ей было противно от чужих прикосновений.
— Как скажешь. — Он мгновенно убрал руки, помогая ровно расправить простыню.
Перед тем как подняться наверх, он сказал:
— Сладких снов, золотая моя.
Эти слова обожгли её, как кислота.
— Не называй меня так, пожалуйста.
— А что, ещё не моя? — Он улыбался, не понимая.
— Просто… мне не нравится. Странно звучит.
— Понял. Придумаю что-нибудь лучше, — кивнул он.
Три часа ночи. Бессонница снова сводила с ума. Надя, укутавшись в плед, с пачкой сигарет и спичками, вышла на балкон.
Курить она начала после того, как Галя сказала: «Попробуй, расслабит». Сначала — редко. Потом, когда навалились бизнес, ребёнок, учёба и невыносимая тяжесть бытия — всё чаще. Это был её единственный, горький и ядовитый, способ передышки.
И она снова увидела его. На том же месте. Он рылся в карманах, потом поднял голову. Их взгляды встретились в темноте.
— Спички есть? — хрипло спросил он.
В груди у неё всё сжалось в тугой, болезненный ком. Она медленно кивнула.
— Ну так давай. Чего стоишь.
— А ты не исчезнешь? — она не кричала, но и не шептала, боясь, что он не услышит. Она снова подумала, что ей кажется, она уже давно не пила таблетки, так сегодня ещё и выпила шампанского.