ГЛАВА 44. «Лекарство»
Новость об Айгуль дошла до Валеры через день после дискотеки, но не через слухи, а как приговор. В качалке было душно от табачного дыма и разговоров о деле, когда дверь резко распахнулась. Вошёл пацан, младший, лицо перекошено.
—Айгуль… та, что с Маратом… с балкона спрыгнула. С третьего этажа. Сегодня утром.
Тишина ударила по ушам.Валера почувствовал, как уходит пол. Он выдохнул клубы дыма.
—Вова в курсе?
—Не знаю, я не говорил.
—Он у Наташи в общаге. Иди скажи ему.
Валера резко поднялся.Взгляд его скользнул по остальным — Зиме–Вахиду. Лица были каменными, но в глазах читалось то же холодное понимание
—Ни слова Наде, — бросил он в ледяную тишину. — Ни полслова. Кто ляпнет — отвечать будете мне. Поняли?
Кивание голов было его ответом.Он вышел, стоял у стены, пытаясь загнать обратно в грудь что-то тяжёлое и колючее. Это не была жалость. Это был страх. Страх за Надю. Этот удар по ней будет страшнее любого ножа.
_____________________________________
— Валер, а что с Айгуль сейчас? — её голос прозвучал тихо, пока он накладывал ей в тарелку суп. Она сидела за столом, сгорбившись, будто всё ещё пытаясь спрятаться.
Он не повернулся,сосредоточившись на ложке.
—Уехала с родителями. У них маме работу предложили в деревне. Далеко отсюда.
—Ей же там… лучше будет, да? — в её голосе дрожала крошечная, жалкая надежда. Надежда на то, что где-то есть «лучше».
—Конечно, лучше, родная, — он поставил тарелку перед ней, коснулся её плеча. — Кушай, пока не остыло.
Ложь давалась ему легко. Она была щитом. Он строил вокруг неё мир из не правды.
Прошла неделя. Две. Он почти не отходил от неё. Контролировал каждое движение, каждый вздох. С группировкой общался через Зиму, который теперь, к его глубокой досаде, стал на место Адидаса когда тот внезапно «ушёл на юга» с Наташей, прячась от полиции. Валера считал Зиму слабым, но протестовать не стал — ушёл в бизнес деда. Там были цифры, договоры, чёткий порядок.
А Надя… Надя медленно растворялась. Она сидела на больничном, но её болезнь была не в теле. Она смотрела в одну точку и шептала, что видит бабушку, которая ходит по квартире. Потом говорила, что Айгуль приходит во сне и молчит. А однажды, проснувшись в крике, сказала, что Цыган сидит в кресле Валеры и смотрит на неё. Она боялась теней, шорохов, собственного дыхания. Её мир сузился до размеров квартиры-клетки, населённой призраками.
В тот вечер он ненадолго отлучился по делам. Когда вернулся, в квартире царила звенящая тишина. Лёгкая паника сжала горло.
—Надь? Наденька, ты где?
Он заглянул в ванную и замер.Она сидела на бортике. На полу, у её босых ног, лежали большие ножницы. И волосы. Косы её длинных, тёмных волос, доходивших когда-то до бёдер и бывших его слабостью, теперь клочьями валялись на кафеле и в самой ванне. Она обрезала их неровно, жестоко, теперь они были чуть ниже груди.
—Зачем, Надь? — выдавил он, и голос его прозвучал чужим.
Она подняла на него пустой взгляд.
—Мне сказали, что их надо отстричь.
—Кто сказал? — он опустился перед ней на колени, осторожно взял её холодные руки. — Золотая моя, кто тебе сказал?
—Я не знаю… В голове кто-то. Сказали, если не отрежу, ты не придёшь больше.
Острая боль пронзила его грудь.Он притянул её к себе, чувствуя, как она дрожит.
—Надо было подождать, мы бы в парикмахерскую сходили. Давай я подравняю, а? — он говорил с ней, как с испуганным ребёнком, и ненавидел себя за это, но ненавидел ещё больше тот ужас в её глазах.
Она кивнула,позволила усадить себя на табурет. Он взял ножницы и стал осторожно срезать торчащие пряди, стараясь придать хоть какую-то форму. Волосы падали беззвучно.
—Вот… Тебе даже так красиво.
—Правда? — в её голосе пробилась слабая искорка, жаждущая подтверждения.
—Конечно, правда.
Она вдруг обвила его шею руками,прижалась всем телом, зарылась лицом в его шею.
—Валер, я боюсь… Я боюсь оставаться одна. Мне всё время что-то кажется. Я будто схожу с ума.
На следующий день он раздобыл таблетки. Не через врача — тот бы сразу отправил её в «желтый дом». Он давал их ей сам, строго по схеме, которую выведал у знакомого фельдшера. Она пила покорно. И стало легче. Тени отступили, голоса в голове стихли.
— Может, я выйду на учёбу? — как-то раз она положила руки ему на плечи, пока он сидел над бумагами. — Я не могу дома сидеть.
—Рано ещё, золотая. — Он отложил ручку, обернулся. В голове уже созрел план. — А давай ты на минеральные воды съездишь? Подышишь воздухом. А то щас грипп ходит, в метро заразиться можно. — Он врал легко, глядя ей прямо в глаза.
—С тобой? — в её глазах вспыхнула надежда.
—У меня работы по горло. Поедешь с тётей? Я всё оплачу. С бизнеса деньги хорошие пошли.
—Это же очень дорого…
—Главное, чтобы ты здоровая была.
Он устал. Смертельно устал от этой роли сиделки, от её хрупкости. Он жаждал старой жизни — с её смехом, с её горящими глазами. Он отправил её в санаторий, тот самый, куда когда-то по совету деда отправили мать Валеры с её «нервами». Тогда это помогло. Он цеплялся за эту надежду, как утопающий. Пусть она вернётся прежней. Или… или он сдаст её в психушку. Найдёт себе другую. Менее любимую, но крепкую. Или останется один. Любой вариант казался лучше этой ежедневной пытки.
Десять дней без неё прошли в непривычной, гулкой тишине. Он работал, тренировался, даже с пацанами на дискотеку сходил — Зима тащил «развеяться». Он стоял у стены, смотрел на девчонок и ловил себя на том, что мысленно каждую сравнивает с Надей: «У этой волосы не такие… Эта слишком громкая… Эта смотрит как-то глупо…». Даже пьяным, с тоской и злостью, он понимал — его не отпускает. Он хотел не другую. Он хотел свою — но только сильную, прежнюю.
Он встретил её на вокзале. Она вышла из вагона, и он не сразу узнал. Кожа не бледная, а с лёгким загаром, глаза ясные, губы в улыбке. Волосы были завиты в лёгкие локоны. Она увидела его, бросила чемодан и побежала, врезаясь в него с размаху, обвивая руками.
—Я так соскучилась!
Он обнял её,вдыхая новый, незнакомый запах — какой-то травы, солнца и спокойствия. Сердце ёкнуло со смешанным чувством облегчения и тревоги: слишком хорошо.
—И я. Поехали домой, расскажешь всё.
В машине она не умолкала.Рассказывала про процедуры, про соседок, про врача-психотерапевта, с которым они «просто разговаривали». Она сияла. Казалось, из неё вынули все тёмные воспоминания, как больной зуб, и оставили только свет.
—Спасибо тебе огромное. Давай в следующий раз вместе поедем? — она прильнула к нему, уже дома, на диване.
—Конечно, вместе, — он обнял её, целуя в макушку. — Главное, что тебе понравилось.
—А что ты делал, пока меня не было? — в её голосе прозвучала знакомая, но теперь почти игривая нотка ревности.
—Надь, ну что я мог? Работал, с пацанами тусил, по тебе рыдал в подушку. — Это была уже не саркастическая отмашка, а шутка.
Она рассмеялась в ответ и поцеловала его.В этом поцелуе была память о всём хорошем, что у них было.
Позже ночью он долго смотрел, как она спит. На её лице не было гримасы страха. Локоны растрепались по подушке. Она вернулась. Но он понимал — это не конец. Это затишье.