«Шрам вместо шва» || Турбо

— Знаешь, мне снилось, будто ты смотрел на меня как на чужую. И говорил, что я тебе не нужна, — её голос был тихим, выдохнутым, будто она и сейчас боялась произнести эти слова вслух.

— Ну и херня тебе снится, — отрезал Валера, но голос его звучал не грубо, а защищающе. Он поймал её взгляд. — Ты лучше такие сны даже не вспоминай.  Скажи лучше, что тебе принести. Мандаринок, может? Или книжку какую?

— Просто не уходи отсюда, пожалуйста, — она прижалась щекой к его ладони. — Мне так страшно. Я впервые нахожусь в больнице… как пациент.

Турбо ничего не ответил. Ответом был долгий, тёплый поцелуй в тыльную сторону её ладони, в то место, где проступали тонкие синие вены. В этом прикосновении было больше обещаний, чем в любых словах.

— Валер… а Айгуль? Что с ней? — спросила Надя, заглядывая ему в глаза.

— Это я тебя хочу спросить, что с ней, — он хмуро провёл рукой по лицу. — Пришла вчера никакая. Вова её чуть ли не на руках нёс, а она, как стеклянная. Потом я к тебе уходить стал, а Марат её домой повёл.

Надя отвела взгляд в сторону, к запотевшему больничному окну.
—Ничего особенного… Просто, она в шоке была. И Вова стрелял… испугалась, наверное, — голос её дрогнул, выдавая ложь. Она не могла начать говорить правду. Не сейчас. Не здесь. — я тебе всё расскажу,потом.Хорошо?

Валера лишь кивнул. Он чувствовал, что за этой историей — пропасть, но давить на неё сейчас, в этой палате,  не хотел.

— Ты чего колечко переодела? — спросил он, касаясь тоненькой полоски  на её безымянном пальце.

— Не знаю… — она смущённо улыбнулась. — Сказала тогда им, что твоя жена… Мне почему-то показалось, что так безопаснее.

— Умничка, — он не удержался, чтобы не погладить её по волосам, уже потерявшим блеск.

Дверь палаты приоткрылась.

—Всё,  сейчас начнётся обход, а ты у меня тут уже полчаса сверх лимита, — на пороге стояла Наташа, медсестра. В её голосе была не строгость, а  забота. — Я и так тебя пустила не по правилам.

Валера собрался было возразить — он мог бы и врача убедить, но Надя сжала его руку, как могла сильно.
—Иди. Приди лучше завтра, — прошептала она. — Я очень спать хочу.

Он наклонился, и её губы встретили его короткий, лёгкий поцелуй.

—Завтра приду. Отдыхай.

Он вышел из палаты, потом из отделения, и только на холодном больничном крыльце позволил себе тяжело выдохнуть. Он знал её… казалось, совсем недолго. Но привязался так сильно, будто она всегда была частью его жизни. Полюбил так, что мысль о мире без неё была не просто страшной — она была пустой, бессмысленной.

Надя пролежала в больнице пять дней. Валера пытался приходить каждый раз, как только выкраивал час, но времени было в обрез. Теперь на него свалилось всё: насущные проблемы с дедовским «бизнесом». Нужно было разобраться в счетах, договориться с поставщиками, которые, почуяв слабину, начали качать права, дела группировки. После истории со «Снежинкой» тишина была зловещей, все ждали ответного удар, да ещё и новые проблемы — младшие начали что-то прощупывать на нейтралке, требовалось показать зубы.

Тумбочка у Надиной койки к пятому дню напоминала маленький, трогательный памятник заботе. Она была завалена всем, что он мог придумать: букетами простых гвоздик, плитками шоколада «Алёнка» и «Вдохновение», мандаринами, которые она медленно чистила,  учебниками по хирургии, которые она просила принести, словно пытаясь вернуться в жизнь через знания.

Помимо Валеры, к ней регулярно заглядывала Наташа — принести чай, спросить, как давление, просто посидеть пять минут в тишине. И всё. Больше никто. Ни одногруппницы, ни соседки, ни, конечно же, родители.

Надя лежала в темноте палаты. Остальные пациентки, пожилые женщины, уже спали. В окно бил резкий желтый свет уличного фонаря, рисовавший на потолке геометрические тени. Она щурилась, глядя на силуэт у кровати.

— Ещё хочешь что-то?

— Домой, — тихо сказала Надя.

— Врач сказал, если завтра анализы нормальные будут, после обеда можно забирать тебя. — Он сидел, откинувшись на стуле, его лицо было в тени, но голос звучал ясно. 

— Правда? — она мгновенно оживилась, улыбка осветила её бледное лицо.

Пять дней выслушивать нравоучения от соседок по палате, которые учили её жизни, даже когда она просто молча лежала,  этого было более чем достаточно.

— Правда-правда. Завтра ещё, кстати, дискотека в ДК. Пойдём, хочешь?

— Хочу, — ответила она, и в этом слове была жажда не танцев, а нормальности. Вернуться в ту жизнь, где есть музыка, платья и его рука на талии.

— Ладно, я пойду. Мне ещё с бумагами разбираться. Спокойной ночи. — Он поднялся, тень от его фигуры накрыла её. Он наклонился, и его губы коснулись её . — Без меня завтра не уходи. Приду в одиннадцать.

Дверь тихо закрылась. Надя осталась одна со светом фонаря и мыслями.

Одиннадцать утра. В палату зашёл не Валера, а Вахид. Он стоял в дверях, неуклюже переминаясь с ноги на ногу.

—Здарова, Надюха, как ты тут?
Надя уже сидела на краю койки,одетая в джинсы и свитер, принесённые Валерой. Рядом — сумка с вещами, накопленными за эти дни: учебники, недоеденные мандарины, тюбик крема.

—Уже хорошо. Говорят, почти как новая, — она улыбнулась, но мысль о том, что «новая» — это с пустотой внутри и шрамом снаружи, тут же омрачила её лицо. — А где…

—Да там дела у него, с дедом что-то, — перебил Вахид, предугадывая вопрос. — Попросил меня заехать, помочь.

Квартира встретила их холодным беспорядком. На столе — смятые пачки от сигарет и кружка с мутным остатком чая. На полу у двери — грязные следы. В раковине — немытая посуда. Надя, едва переступив порог, вздохнула, и это был не вздох усталости, а облегчения. Теперь есть дело. Теперь можно не думать.

Она убралась, вымыла полы, постирала гору вещей, валявшихся в ванной. Потом долго стояла под душем, смывая с себя больничные будни. Она смотрела на пар на кафеле, на своё отражение в потускневшем зеркале. Рука сама потянулась к животу, к тому месту, где скрывался новый, второй шрам.

К пяти часам в квартире пахло чистотой и её духами. Она сидела перед зеркалом, тщательно нанося помаду — алую. Макияж был доспехами. За эти часы одиночества тишина стала слишком громкой.

— Надь! Ты дома? — его голос прогремел в прихожей.

Она бросила помаду и побежала навстречу,едва сдерживаясь, чтобы не сделать резкое движение — живот ещё ныл глухой, напоминающей болью.

—У меня помада, размажется! — она нахмурилась, выгибаясь назад, когда он обнял её. Но его губы уже нашли её губы — властно, жадно, с той силой, будто они не виделись не один день, а годы.

—Ты чего так разукрасилась-то? — он отстранился, разглядывая её. Она вытирала  с его губ следы своей помады большим пальцем.

—Я после больницы как зомби какая-то. Хотела… чтобы нормально выглядеть.

—Не болтай херни, — он отрезал, но без злости. — Давай бегом, а то машина остынет. Будем в холоде ехать.

—Какая машина?

—А, я чё, не говорил? Дед свою мне подарил. Прикинь. — Он щёлкнул ключами перед её лицом, и на миг в его глазах блеснула мальчишеская гордость.

Передние пряди она собрала заколкой, алый свитер отзывался таким же алым цветом на губах, джинсы-клёш от колена мягко шуршали при ходьбе. Она держала его под руку, входя в зал ДК, где уже гудела музыка и кружились пары.

И тут её взгляд наткнулся на Айгуль.
Девочка стояла с Маратом. Она была одета просто, словно пытаясь стать невидимой. Их глаза встретились на секунду. В глазах Айгуль не было ни привета, ни укора,только беззвучная мольба, прочитанная Надей по взгляду: «Не говори». Надя едва заметно кивнула. «Хорошо».

Медленный танец. Она прижалась к Валере щекой к груди, шептала какую-то ерунду про больничную кашу, а он смеялся, губами касаясь её виска. Но смех его вдруг оборвался. Тело напряглось. Она почувствовала, как изменился его взгляд, хоть и не видела его.

—Ты чего? Что там? — она попыталась обернуться.
—Да знакомый старый, — он прижал её крепче. — Я пойду поздороваюсь. Ты подожди тут.

Как только мелодия закончилась,он ушёл, растворившись в толпе. Надя села на лавочку, наблюдая за танцующими. Её подруга-медсестра Наташа потянула её в общий круг на ламбаду. Надя, смеясь и краснея от своей неуклюжести, повторяла движения. И в этот момент, в промежутке между взмахами рук, она увидела его.

Валера стоял в стороне, разговаривая с высокой блондинкой в блестящей кофте. Он улыбался.

— Ого, сам Турбо подошёл, — хихикнула Кристина.

—Ну чё, как дела-то?

—У меня хорошо. А у тебя? Слышала, женился? — в её голосе звенел неподдельный интерес. Слухи, оказывается, уже ползли.

—Ну, да, есть момент — он отмахнулся.

—Заглянешь ко мне как-нибудь? — она наклонилась чуть ближе.

—Да нет, меня ж жена дома ждёт, — его тон стал деловым. — Я, вообще-то, по делу. Вон видишь, в коричневом костюме танцует? — он едва заметно кивнул в сторону Айгуль.

—Вижу. Это ж Ахмерова.

—Грязная она. К домбытовскому в постель прыгнула. Прикинь?

—Да ну? — Кристина прикрыла рот рукой, и в её глазах вспыхнул азарт охотницы за сплетнями. Этого было достаточно.

Валера отошёл, оставив зёрно. Он видел Айгуль в тот день после «Снежинки». Видел её пустые глаза и сломанную походку. И ему не нужны были подробности — его, воспитанного уличными законами, гнал инстинкт стаи: запятнанную надо изолировать, чтобы пятно не перешло на своих. И план был прост: Вахит и Вова отвлекают Марата, а он занимает Надю, пока слух, запущенный в благодатную почву, делает своё дело.

Всё свершилось быстро. Едва танец-змейка распался, как вокруг Айгуль сомкнулось полукольцо. Кто-то, сдавленно смеясь, вылил бутылку лимонада ей под ноги. Она стояла, опустив голову, белое лицо — маской позора.

В этот момент Валера отвёл Надю за колонну, в глубь зала, прижав её спиной к стене.

—Ты чего, Валер? — она запыхалась от танца, на губах ещё блуждала улыбка.

За её спиной раздавался приглушённый гул голосов,чей-то сдавленный смешок. Она попыталась выглянуть.
Он перекрыл ей обзор своим телом, опустил голову и снова поцеловал её — уже не жадно, а быстро, отвлекая.

—Мне с Айгуль поговорить надо, — вырвалась она, когда он отпустил её губы.

—Чтобы я больше не видел, что ты с ней рядом стоишь. Поняла? — его лицо изменилось. Улыбка исчезла без следа. Взгляд стал плоским, казённым.

—В смысле?

—В прямом. Ты же знала, что она там с Коликом была. Знала и не сказала. Если увидят, что ты с ней общаешься, про тебя такие же слухи пойдут. Ты хочешь, чтобы тебя грязной тряпкой считали?

—Валер, что за чушь ты несёшь? Она же не виновата.

—А все говорят — сама захотела. — Он произнёс это цинично, отстранённо, как заученную формулу. — Надь, я тебе всё сказал. Больше нет у тебя никакой знакомой Айгуль. Она — вафлерша. Конченная.

Она попыталась вырваться, оттолкнуть его, но он лишь сильнее прижал её к стене, со стороны это выглядело как страстные объятия.

—Если ты меня сейчас не пустишь, я… я уйду из дома.

—Не смеши. Куда? На вокзал? Или обратно к родителям? — в его голосе прозвучало раздражение.

—А если бы со мной такое сделали, — её голос стал тихим и острым, как лезвие, — ты бы от меня тоже отказался?

Он замолчал.Засомневался. Её вопрос бил точно в цель, в ту самую слабину, которую она в нём открыла.

—Отказался бы, — насильно выдавил он из себя, но фраза повисла в воздухе неубедительно, почти как предательство самому себе.

—Может, прямо сейчас тогда? — впервые за всё время она смотрела на него не с любовью или страхом, а с холодной, чистой злостью.

—Нет, — уже тише сказал он, и в этом «нет» была не команда, а что-то вроде признания поражения. Он проиграл этот раунд, но война — его война за её чистоту в глазах этого жестокого мира — только начиналась. А за его спиной, в центре зала, Айгуль, сгорбившись, пробиралась к выходу, смываясь со всех глаз, кроме глаз Нади, которые, полные ужаса и понимания, смотрели ей вслед.

Слова повисли в воздухе, острые и режущие, как осколки стекла: «...не думала, что ты такой монстр».

Он не оправдывался. Ответил с ледяной, истощающей простотой: «Я забочусь о тебе сейчас. Думай что хочешь».

Пока Айгуль, раздавленная, выбегала из ДК в ночь, Марат рвался за ней — его грубо держали свои же, те самые, кого он считал братьями. Защищая его же от «позора».  Надя  сухо бросила : «Я домой хочу. Прямо сейчас».

Ещё десять минут ритуала: рукопожатия, кивки избранным — «всё прошло как надо». Да. Всё прошло как надо. Марат спасён от позорного клейма. Надя «очищена» от дурного влияния. Группировка ограждена от пятна. Чистота восстановлена.

В машине Надя молчала, уставившись в проплывающие мимо фонари. Пустые улицы были похожи на её внутренний пейзаж. Она думала о шестнадцатилетней Айгуль, слишком маленькой для такого кошмара и слишком хрупкой, чтобы вынести всеобщее осуждение. А потом мысль, холодная и ясная, пронзила её насквозь: «А если однажды выбор встанет между мной и его статусом?» Ответ пришёл мгновенно, обжигая стыдом и ужасом: Он выберет статус. Значит, нужно уходить. Но как? Куда? И главное, как отпустить того, кто стал частью её жизни, её болью и её единственным убежищем?

Она выпорхнула из машины, едва он затормозил у подъезда, и взбежала наверх, захлопнув за собой дверь, чтобы хоть пять секунд пробыть в тишине без него. Он не пошёл следом. Остался внизу курить, его силуэт растворялся в  паре на фоне жёлтого света фонаря.

В квартире она не включила свет. Сидела в темноте на диване, и тьма казалась единственным адекватным ответом на происходящее. Потом скрипнула дверь, шаги. Он вошёл, не включая свет. Присел на корточки перед ней, его лицо в полумраке было смутным, но голос — чётким и низким.

— Думай что хочешь, — начал он, и в голосе не было попытки смягчить удар. — Но я защищаю сейчас тебя и пацанов. Честно… мне может быть жалко ее. Но я ничего не сделаю уже. Сейчас, либо ты, либо тебя. Я бы не отказался от тебя. Никогда. Я всё делаю, чтобы спрятать тебя от всех. Поэтому и говорил — никогда никуда не лезь. И не важно, будут бить твою подругу, маму или меня. Я бы тебя увёз. Далеко-далеко. Спрятал бы от всех, и ты бы жила спокойно.

— Без тебя? — её шёпот прозвучал в темноте, как выдох.

— Со мной, — ответил он без колебаний. — Я бы приезжал к тебе. Хоть каждый день летал бы на самолёте. — В его словах не было романтики. Была железная серьёзность. Это была не мечта, а план на случай угрозы.

Потом он поднялся, взял её за руку.

— Идём. Я тебе налью успокоительного. Ляжем спать.

Было только восемь вечера, но время потеряло смысл. Он привёл её на кухню, капнул в ложку валерьянки — тёмной, пахучей, горькой.

— Выпей. Тебе щас волноваться нельзя. Врач говорила тебе же об этом?

— Не говорила… — автоматически ответила она, глотая горькую жидкость.

А он помнил. Помнил слова её лечащего врача, сказанные ему наедине, устало и настойчиво: «У неё сейчас очень большие проблемы с нервами. Последствия шока, кровопотери, потери ребёнка. Если она дальше так будет много переживать, то придётся переводить её на таблетки. Или класть на лечение. Ей нужен покой, понимаете? Абсолютный».

Он понял. Покой. Значит — ничем не тревожить. Значит — убрать с её пути всё, что может ранить. Даже если это подруга. Даже если для этого нужно стать в её глазах монстром. Он налил ей успокоительного не для того, чтобы замять разговор, а потому что видел, как у неё дрожат руки, как взгляд теряет фокус. Он укладывал её спать в восемь вечера, потому что сон был единственным местом, где её не доставали кошмары из «Снежинки» и образ Айгуль, убегающей в ночь.

Он  укрыл, лёг рядом и притянул к себе, грубо, по-хозяйски, чувствуя, как её тело сначала напряглось, а потом обмякло под действием капель. Он гладил её по волосам в темноте, смотря в потолок.