«Шрам вместо шва» || Турбо

В шесть утра  их телефон  зазвенел. Резкий, настойчивый звонок прорезал тяжёлую тишину квартиры, где оба ещё не отошли от сна. Надя вздрогнула, будто её ударили током.

— Слушаю, — голос Валеры был хриплым, натянутым, как струна. Он стоял у окна, глядя в чёрную мглу за стеклом. Помолчал пару секунд, лицо его оставалось непроницаемым. — Надь, тебя.

Он протянул ей трубку. Она уставилась на неё, будто на опасную змею. Вопросительный взгляд. Кто? Никто не знал, что у девушки этот номер.  Страх, холодный и липкий, снова пополз по спине — неужели опять беда?

Неуверенно взяла трубку.

—Алло?..

— Надежда Владимировна? — в трубке раздался голос, который она узнала бы из тысячи. Низкий, бархатистый. Голос Ивана Петровича Семёнова, главврача. — Это Иван Петрович. Вы извините уж меня, глубоко извините.

Надя замерла, не в силах вымолвить ни слова. Она сжала трубку так, что пальцы побелели.

— Действительно, обманули меня люди, которые написали на вас этот… нехороший донос. Проверили, разобрались. Вы же сами понимаете, время сейчас такое, бдительность нужна, — его голос звучал сладко, медово, каждое слово было отточенно. — Но я сразу понял, конечно, что вы — отличный работник и студентка. Прямо вся в свою бабушку. Талант, ответственность. Я документы ваши ещё никуда не отправлял, всё приостановил. Поэтому можете идти на учёбу прямо сегодня, если успеваете . Буду вас ждать. Всё восстановим.

Ей казалось, что она ослышалась. В ушах гудело. Она машинально, на автопилоте, выдавила:

—Да… да, конечно. Ничего страшного. Спасибо. До свидания.

Положила трубку. Рука дрожала. Она несколько секунд просто смотрела на аппарат, потом медленно перевела взгляд на Валеру.

Чистая, неконтролируемая волна облегчения захлестнула её. Она издала странный звук, не то смех, не то всхлип, и прыгнула на Валеру, вцепившись в него, как утопающий в спасительный круг. Она  засыпала его лицо короткими, торопливыми, влажными поцелуями — в щёку, в уголок губ, в подбородок, в скулу, везде, куда могла дотянуться.

—  Спасибо, Валер! Это же ты сделал, да?! — Она отстранилась, держа его за лицо, и глаза её блестели.

Она снова прижалась к нему, уткнувшись лицом в шею, и смех её был нервным, срывающимся, но искренним. Она не видела его лица в этот момент.  Он молча обнял её, прижал к себе, одной рукой поглаживая по волосам.

— Я сделал. Всё будет как раньше.— тихо сказал он ей в волосы, уже закрывая глаза.

Но «как раньше» уже не могло быть.

Шестнадцатое число. Надя совсем забыла, что завтра ей нужно отдавать деньги матери.
Сразу после университета она побежала домой. Не к Валере, а в свою новую-старую квартиру — пустую, холодную, пропахшую забвением и старыми ссорами. Сердце колотилось, когда она вставляла ключ в замок. Внутри было тихо и пыльно.

Она начала лихорадочно рыться во всех карманах, на полках, в комодах, в поисках хоть каких-нибудь денег. Перебирала старые учебники, заглядывала в жестяные банки из-под чая. Всё, что она нашла — пятьсот рублей. Жалкая пачка смятых купюр. Не хватало больше половины. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу.

Взгляд упал на старую шкатулку бабушки, стоявшую на верхней полке шкафа. Надя сняла её. Внутри, на бархате, лежали ювелирные украшения — простенькие, советские, но всё же золотые. Серёжки, браслет, колечко. Мысль «сдать в ломбард» пронеслась, как спасение. Но потом её пальцы наткнулись на маленький шёлковый мешочек. Внутри лежала тонкая золотая цепочка, а под ней — пожелтевший клочок бумажки с знакомым, изящным почерком: «Для моей Наденьки. Носи на здоровье. Бабуля Лида».

Надя замерла. Она приложила цепочку к шее, подошла к зеркалу в прихожей, покрытому  пылью. В тусклом отражении она увидела не себя, а девочку, которой бабушка, наверное, хотела это подарить. На счастливую. На свободную. Не на ту, что продаёт семейную память, чтобы откупиться  перед матерью, которая её выгнала.

Рука с мешочком опустилась. Она не могла. Сунув его  в карман,  она с силой задвинула её в самую глубь шкафа, будто схоронила последний кусочек своей чистой совести. Пятьсот рублей жгли ладонь. Придётся искать другой выход. Или просить…

— Где так долго была? Почему одна? Я же за тобой скорлупу отправлял.

Валеру встретил её на пороге своей квартиры. Его взгляд был жёстким, оценивающим. Она проморгалась, пытаясь собраться.

—Мне… на свою квартиру нужно было зайти. Ты был где-то уже. Что это? — она указала на свежую царапину на переносице.

Он дотронулся до неё пальцем, усмехнулся беззвучно.

—Да, вчера Зима рукой махнул, балбес. Ты с темы не сходи, — отмахнулся он, но в его глазах на мгновение промелькнуло что-то тяжёлое, не для её ушей. Он мимолётно вспомнил вчерашний вечер. Не драку. Не «махнул рукой».

Вчера. Качалка.
Валера медленно шёл туда, чувствуя, как под кожей начинается знакомый, предательский зуд. Важных дел не было — просто посидеть со старшими, обсудить текущее.

Когда они остались вдвоём с Зимой, пока третий не подошёл, Валера, не глядя на друга, проговорил сквозь зубы:

—Зима… я не могу. Вторую неделю держусь. Ощущение, что сдохну, если не приму.

Зима замер. Потом, без единого слова, резко и жёстко втащил его в подсобку. Не для разговора. Так же, как раньше, много лет назад, когда они вдвоём пытались перебороть первую ломку темноволосого пацана, только начинавшего свой путь.

— У тебя девушка дома! — прошипел Зима, вцепившись ему в куртку. — Беременная! А ты закинуться хочешь? Ты урод конченый!

И он ударил. Коротко, по-братски, от всей души. Валера лишь пошатнулся, рука потянулась к носу, смазывая выступившую кровь. Боль была отрезвляющей и горько-приятной.

Когда пришли остальные, Валера уже был собран. Лицо — каменное, только царапина алела. Он хлопнул Зиму по плечу, давая понять, что вопрос закрыт.

В небольшом кругу, среди табачного дыма, прозвучали негромкие поздравления. Адидас пожал ему руку крепко, по-мужски.
—Отметим такое событие?

—Не буду. Дома ждёт всетаки, — твёрдо сказал Валера.

—Правильно. Молодец.

Он сидел с ними, обсуждал дела, но мысли были далеко. В двенадцать он был уже на пороге своей квартиры. С чистотой в голове боли и братского кулака. И с новой, страшной тяжестью на душе — он едва не сорвался. А завтра этот зов может быть сильнее.

Теперь он смотрел на Надю, которая вертела в руках какую-то пачку денег.

—Это что?

—Ничего, — она быстро сунула купюры в карман. — Просто… мои старые сбережения.

Он понял, что она врет, по её действиям, он и раньше понимал её ложь без каких-то отличительных знаков, но с каждым разом она делала одни и те же движения:
Глаза. Они не смотрели на него, а как будто скользили по его лицу, не задерживаясь, искали точку на стене или на его плече где-то сбоку. .
Губы. Перед тем как соврать, она на мгновение прикусывала нижнюю губу, как бы физически пытаясь удержать правду внутри. А после произнесения лжи — мгновенно облизывала их.
Руки. Её руки начинали «искать работу». Она перебирала складки своей кофты, теребила край рукава, неосознанно крутила  кольцо. Именно сейчас её пальцы нервно вертели пачку денег.
Телодвижения. Она слегка отстранялась, делала микроскопический шаг назад или поворачивала корпус чуть в сторону, создавая между ними невидимый, но ощутимый барьер. В моменты особой лжи она могла даже обнять себя за плечи.

— В детский сад не играй. Зачем тебе денег столько?

—Мама сказала: если я ей долг за квартиру не отдам, она продаст её незнакомым.

—Сколько надо?

—Две тысячи. Пятьсот я наскребла… где остальное брать — я не… — она не успела договорить, он перебил её. Её взгляд снова метнулся к углу комнаты.

— А у меня ты попросить не могла? Я пустое место или что? — Он подошёл к стенке в зале, с самой верхней полки достал деньги, но всего семьсот. — Бля, я недавно занимал пацанк, он потом только вернёт. — Всё, что было, он протянул девушке.

— Спасибо… — она взяла купюры. — Только смысл от них? Мне не хватает. — Она смотрела не на него, а на деньги, медленно перебирая их подушечками пальцев, будто считая, а на самом деле — просто чтобы занять руки.

— Надь, — его голос стал тише, но в нём появилась опасная, стальная нить. — Зачем тебе эта квартира, если ты живёшь здесь, со мной? Ты там уже месяц не появляешься.

— Это память же… — она произнесла это почти шёпотом.

— Ради памяти ты можешь привезти её вещи, какие-нибудь, — отрезал он, пристально наблюдая, как её пальцы замирают на купюрах. Он ждал. Ждал, когда она посмотрит ему в глаза и скажет правду. Или когда лопнет её жалкая, прозрачная защита.
— Память, она вот тут, — он указательным пальцем легонько стукнул у её виска. — Твой долг — это мой долг. Но смысл от этой квартиры? Тебе рано или поздно придётся забыть о ней. Я тебе могу найти деньги, если  это так важно.

— Поможешь мне вывезти вещи оттуда? — Она приняла его позицию. Капитулировала. Потому что в глубине души она хранила эту квартиру не только как память о бабушке. Она лелеяла её как последнее убежище на случай, если всё с ним рухнет. Если он окажется монстром, от которого нужно бежать. Но сейчас, глядя на него, усталого и серьёзного, предлагающего решение вместо ультиматума, она позволила себе подумать — а вдруг он и правда изменился? Вдруг эта лазейка ей больше не понадобится?

— Помогу. Только немного бери. Тут квартира большая, но всё барахло не влезет. Только самое ценное.

Надя молча кивнула. Решение далось тяжело.

В этот же вечер, когда за окном сгустились синие зимние сумерки, они отправились туда. Он шёл рядом, неся пустые хозяйственные сумки, его присутствие было тяжёлым и обнадёживающим одновременно. Ключ дрожал в её руке, когда она открывала дверь.

Квартира встретила их ледяной, спёртой тишиной и запахом пыли, затхлости и ушедшей жизни. Всё было так, как она оставила месяц назад, только слой пыли на мебели стал толще. Надя замерла на пороге, сердце сжалось от острой, физической боли.

— Давай быстрее, Надь, не замирай, — его голос, привычно грубоватый, вернул её к реальности. — Бери то, без чего не сможешь.

Она двинулась, словно лунатик. В спальне сложила в сумку свои немногие оставшиеся вещи — пару свитеров, старые джинсы, книги. Это заняло полпакета. Потом подошла к комоду бабушки. Долго смотрела на него, положив ладони на полированную деревянную столешницу. Потом открыла верхний ящик.

Оттуда она достала небольшую шкатулку из тёмного дерева  — в ней бабушка хранила свои самые дорогие безделушки: пару старинных брошей, обручальное кольцо, пожелтевшие фотографии. И старый, потрёпанный переплёт «Справочника практического врача» Лидии Николаевны, исписанный её пометками на полях. Это была её библия. Надя прижала книгу к груди, ощущая под пальцами шершавую кожу обложки, и на секунду ей показалось, что она чувствует тепло бабушкиных рук.

— Всё? — спросил он из дверного проёма, уже закуривая, нетерпеливый.

— Всё, — прошептала она. Всего два пакета. Один — с её убогим прошлым. Другой — с самыми дорогими реликвиями. Всё остальное — мебель, посуда, запахи, тени воспоминаний на стенах — должно было остаться здесь и медленно умирать.

Он взял пакеты из её рук, легко взвалив их на плечо, как будто они были невесомыми.

—Ты умница, что переступила через себя, — сказал он коротко, почти не глядя на неё, и поцеловал в макушку. Жест был быстрым, сухим, но в нём была редкая похвала. — Платок завязывай туже и идём.

Она послушно подтянула платок, в последний раз окинула взглядом полумрак комнаты, где угасал свет уличного фонаря, ложился на знакомый узор обоев. Затем резко развернулась и вышла за дверь, не оглядываясь. Щелчок замка прозвучал на лестничной клетке невероятно громко. Как щелчок крышки гроба.