«Шрам вместо шва» || Турбо

Кое-как, сквозь пелену слёз, Надя надела шубу. Не завязала платок, просто скомкала его в руке и выбежала на улицу, даже не попрощавшись с Наташей. Воздух ударил в лицо ледяным кулаком, но она его не чувствовала. Внутри всё кипело.

Её ждал Валера, как всегда. Но она, не желая его видеть, не в силах вынести сейчас даже его взгляд, просто побежала. Глупо, предательски, истерично, но побежала вперёд, куда глаза глядят. Это продолжалось недолго. Он быстро нагнал её длинными, размашистыми шагами. Они отбежали лишь чуть дальше, чем на сто метров от больницы.

— Это че за догонялки? Помериться бегом захотела? — Он развернул её к себе, резко схватив за локоть. Его лицо, сначала усмехающееся, стало каменным, когда он увидел её заплаканное, искажённое страданием лицо. — Ты чего ревёшь опять? Что случилось? Обидел кто?

— Всё из-за тебя! Слышишь, из-за тебя! — Надя уже кричала, не думая, не соображая, выплёскивая всю боль и ярость наружу. Она ударяла его кулаками по плечам, по груди — жалко, слабо, отчаянно. Он долго терпеть не стал. Резко схватил её за оба запястья, сжал так, что кости хрустнули, и притянул к себе.

— Сейчас ты закрываешь рот и идёшь домой. Ещё раз ты на улице позволишь себе так вести, я тебя прибью нахер, поняла? — Его голос был низким, свистящим, полным такой ледяной ярости, что слёзы у неё мгновенно высохли, сменившись страхом.

Он бы убил её прямо сейчас за эту сцену, за этот публичный позор. Но ей повезло — на промёрзшей улице никого не было. Сглотнув ком, она кивнула, вырвала руки и, развернувшись, покорно пошла в сторону его квартиры. Он шагал следом, его дыхание, тяжёлое и злое, было слышно за её спиной.

В квартире хлопнула дверь.

—Ну, чё случилось? Что я уже сделал? — спросил он, скидывая куртку на стул.

— Меня уволили. И отчисляют, — выдавила она, заикаясь, голос всё ещё срывался на истеричный визг. Ещё не отошла. — Кто-то написал на меня донос… Что я встречаюсь с группировщиком. Что я порочу репутацию всего… всего.

Для неё эта работа, этот путь, были мечтой всей жизни. Она мечтала быть врачом не для денег или славы, а чтобы её ум ценили, чтобы её руки спасали, дарили второй шанс. И всё это рухнуло в одно мгновение. Просто потому, что она полюбила. Для неё её молодой человек был самым лучшим. Даже если он делал ужасные вещи, даже если со стороны это выглядело как ад. Потому что в моменты, глядя на него такого — домашнего, неловко-ласкового, смотрящего на неё так, будто она его единственная Надежда, во всех мыслах,  она забывала всё. Забывала, что на улице он — опасная тень, которую боятся. Что он может запросто убить. Что он дилер. Всё это стиралось, оставался только он. И теперь этот «он» стоил ей всего.

— Решим мы твой вопрос. Не ной только, золотая моя. Я так решу, что ты вместо начальника сидеть будешь, — сказал он уже спокойнее. Подошёл и обнял её — крепко, трепетно, уткнувшись носом в её холодную, пахнущую снегом макушку. — Только если ты заболеешь от слёз этих, будешь пить самые горькие лекарства. И я буду стоять над душой в этот момент.

В этих объятиях, в этой грубой, но единственной защите, Надя размякла окончательно и разрыдалась так, как плакала только на похоронах бабули. Бабуля… А что бы она сейчас подумала о своей внучке? Злилась бы? Стыдилась? Или испытывала жалость?

— Если ничего не решим… то будешь сидеть дома, — продолжил он, гладя её по спине. — Моих денег нам хватит.

— Валер, тебя сегодня-завтра за углом убьют или посадят, — мямлила она в его плечо, — что мне тогда одной делать с ребёнком? — И после последнего слова резко замолчала, сама испугавшись того, что сорвалось с языка.

Объятие ослабло. Он медленно отстранился, держа её за талию, но уже глядя прямо в глаза. Взгляд был острым, пронизывающим.

—Каким ребёнком? — спросил он строго, без эмоций.
От его тона по коже пробежали мурашки.Надя не могла отвести взгляд, он будто пригвоздил её к месту.—Ну, чё молчишь?

—Беременна я, — выпалила она, и новая, пустая волна слёз накатила на неё, будто смывая последние силы.

Он замер. Потом аккуратно, как хрупкую вещь, посадил её на стул, налил стакан воды, поставил перед ней.

А сам, не говоря ни слова, ушёл в комнату, где стоял телефон. Через секунду Надя услышала ровный голос:

— Алло, Дед. Привет. Это Валера.

—Ооо, здравствуй, родной мой! Как дела?

—Да херово. Надю из больницы попёрли. Говорят, что отчислят, потому что со мной ходит. Ты же вроде общался с главврачом… мы ещё с тобой вместе к нему ходили когда-то .

—Номер больницы какой? Третья?

—Да, третья.

—Пусть Надюша не переживает. Я всё решу. Будут на коленях ползать вокруг неё .

Они обменялись ещё парой слов, Валера сухо поблагодарил и положил трубку. Он мог бы решить сам. Пойти, запугать, избить. Но он понимал, если он придёт с кулаками и угрозами, будет только хуже, закрутят гайки окончательно. А дед… дед был человеком влиятельным, из старой, ещё сталинской закалки. Он решал вопросы через знакомства, через звонки, через невидимые нити, сопровождающие город. Это был другой уровень силы.

«Беременна». Эта мысль гудела в голове, перекрывая всё остальное. Глухая радость боролась с диким, всепоглощающим страхом. Радость, потому что это ребенок от девушки, которую он любил, без которой уже не мыслил жизни. Страх — потому что он не знал, готов ли. Он очень любил детей. Боялся этой любви, боялся ответственности, которая в его мире была смертным приговором. Ребёнок — это слабина. Самая уязвимая точка.

Выйдя к Наде, которая всё так же сидела на стуле, уткнувшись лицом в ладони, и тихо всхлипывала, он опустился перед ней на корточки. Аккуратно раздвинул её пальцы, заставил посмотреть на себя.

—Вернёшься ты в свою больницу. И в институт тоже. Хватит реветь. Тем более тебе сейчас… нельзя, наверное.

— Ты меня не бросишь же? — в её глазах плескалась такая бездонная жалость к себе, что его сердце сжалось.

— Ты чё, вообще? Много ерунды стала нести.  Из-за беременности, что ли? Ну куда я тебя брошу? Мозги свои вруби, пожалуйста.

—Правда?

Турбо ничего не ответил. Просто взял её лицо в ладони и поцеловал. В губы. Долго, властно, но без привычной агрессии. Этот поцелуй был вместо обещания.

—Давай, иди умывайся, мойся. И кушать. Я в десять уйду по делам.

Она послушно, как автомат, сняла шубу и прошла в ванную. Через пятнадцать минут на столе стояла тарелка с разогретым пюре, компот и пачка вафель «Артек».

Надя вышла с мокрыми волосами. Пряди темнее обычного капали на белую футболку, оставляя тёмныепятна. Она села напротив него.

— Когда узнала?

—Вчера. Меня затошнило на смене. Наташа предложила сходить в кабинет УЗИ… Срок — три недели. — Как раз тот момент, когда он вернулся домой  под веществами. Она начала есть, молча, слушая его тихие указания на завтра.
И вдруг резко подорвалась, побежала в туалет. Стало муторно и противно от запаха и вида своей же еды. Парень сорвался за ней, сел рядом на корточки и, не говоря ни слова, аккуратно, почти нежно, откинул её  волосы с лица, держал их, пока её трясло от спазмов.

Два часа ночи.

Они лежали в постели. Темнота была густой, уютной, скрывающей лица. Надя смотрела в потолок, а он накручивал прядь её волос на палец — бесконечно, монотонно, успокаивая и себя, и её.

— Как сына назовём? — спросил он хрипло, пробивая тишину.

— Валер… — она сделала долгую паузу, сглотнув новый, горький ком. — Я не готова к детям. Я не хочу их. Я ещё сама ребёнок. Если меня на работу вернут… я себе всю жизнь испорчу… И тебе.

Он перестал накручивать волосы. Тишина стала напряжённой, звенящей.

—Надь, — его голос прозвучал тихо, но с той самой железной интонацией, которая не допускала возражений. — Ты будешь рожать. Это не обсуждается. Ты поняла меня?

Он не кричал. Он просто констатировал закон своего мира, их нового, страшного союза. Решение было принято. Не ею. За неё. И она, лежа в темноте, понимала, что сил бороться с этим решением, как и с тем, что приняла сама в кабинете главврача, у неё больше не осталось. Она была в ловушке. Ловушке из его любви, его силы и этого крошечного, пульсирующего общего будущего — будущего, в котором ей уже не принадлежала ни её карьера, ни её тело, ни её выбор. Только он. И он, кажется, теперь принадлежал ей. Но цена этой принадлежности росла с каждым днём, с каждой секундой, с каждым ударом маленького, нежеланного, но уже любимого ею сердца.Он не ждал её возражений. Ждал подчинения. Но тишина, которая последовала за его ультиматумом, была страшнее крика. Она была пустой и бездонной, как провал.

— Валер, — наконец прошептала она, и её голос дрожал не от слёз, а от чего-то худшего — от холодного, кристального осознания. — Ты не спрашиваешь, что я хочу. Ты все время приказываешь. Как  в больнице.

Он натянул её волос сильнее, заставив её слегка вскрикнуть.

—Не сравнивай меня с ними. Я о тебе забочусь. О нас.

—Заботишься? — в её голосе прорвалась горькая усмешка. — Ты решаешь за меня, что мне есть, где быть, что делать с моим телом. Это не забота. Это владение.

Он резко отпустил её волосы и повернулся к ней на бок. В темноте его глаза были двумя уголками.

—И что? Тебе не нравится? — его голос стал низким, опасным. — Ты думала, будет по-другому? С цветочками и «ой, солнышко, как ты хочешь»? Ты знала, с кем связываешься.

— Я знала, что ты бандит! — выдохнула она, и слова вырвались, наконец сорвав плотину. — Что у тебя свои понятия, своя война! Я не знала, что ты будешь обращаться со мной, как с вещью!

— Молчи, — прошипел он, но она уже не могла остановиться. Весь ужас дня, отчаяние, беспомощность — всё вырвалось наружу.

— Нет! Ты послушай! Ты говоришь «рожать»! А я боюсь! Я боюсь, что будет война, что тебя убьют на моих глазах! Я боюсь рожать в нищете и страхе! Я боюсь, что этот ребёнок вырастет и… и станет таким же, как ты! Или его убьют, как того мальчика! Или я его сама не смогу защитить! — она кричала , билась в истерике, которую сдерживала весь вечер.

Он не перебивал. Лежал и слушал. Когда она замолчала, захлёбываясь рыданиями, в комнате снова повисла тишина. Тяжёлая, густая, полная невысказанного.

— Закончила? — спросил он на удивление спокойно.
Она лишь всхлипнула в ответ.

—Ты думаешь, я не боюсь? — сказал он вдруг, и в его голосе не было ни злости, ни привычной грубости. Была усталость. Страшная, взрослая усталость. — Ты думаешь, я хочу, чтобы мой ребенок рос в дерьме, дрался за двор и боялся милиции? Чтобы он, как я, в пять лет остался один и выживал как сможет?

Он замолчал, перевел дух.

—Но он будет. Потому что он — мой. И твой. И я сделаю так, чтобы у него было всё. Всё, чего у меня не было. Он не будет знать голода, холода и страха. Я  это обещаю, слова пацана даю. Даже если мне для этого придётся сдохнуть. Ты понимаешь?

Надя затихла, слушая. Это была не любовная речь. Это была клятва.

—А чтобы у него это было, — продолжил он, уже твёрже, — его мать должна быть жива, здорова и рядом. Не в больнице, не в институте, где на неё каждый день могут нажать и она будет утопать в слезах . Ты — самое слабое звено. И теперь ты — ещё и его слабое звено.Здесь ты под моей крышей. И он — тоже.

Его логика была чудовищной, железной и, в каком-то извращённом смысле, безупречной. Он не отбирал у неё выбор из каприза. Он отбирал его, чтобы спасти. По-своему. По-варварски.

— А если я… не смогу быть такой? — прошептала она. — Сидеть и ждать? Только рожать и бояться?

—Сможешь, — сказал он просто, как о факте. — Потому что у тебя не будет выбора. И потому что ты сильная. Сильнее, чем думаешь.

Он потянулся и в темноте нашёл её руку, сжал в своей — огромной, шершавой, неумолимой.

—Завтра дед всё решит. Ты вернёшься. Но это ненадолго. До первого взгляда на твой живот. Потом — всё. А твоя работа — жить. Расти его.

Он сказал это, и она поняла, что спор окончен. Она проиграла. Не ему — обстоятельствам. Страху. Его любви, которая душила сильнее ненависти.

— Я тебя ненавижу, — прошептала она в темноту, беззвучно, зная, что это неправда. Она ненавидела себя за свою слабость. 

Его пальцы слегка сжали её ладонь.

—Знаю, — тихо сказал он. — Спи.

И она закрыла глаза. Не потому что хотела спать. А потому что не могла больше смотреть в эту темноту, где её будущее, такое же чёрное и неизвестное, уже начало обретать формы — формы его воли, его законов, его жестокой, всепоглощающей заботы. А где-то глубоко внутри, под слоем страха и отчаяния, уже теплился крошечный, предательский огонёк — огонёк той самой надежды, что он, быть может, и правда сможет их защитить. Даже если для этого придётся уничтожить в ней всё, чем она была.