«Шрам вместо шва» || Турбо

Он понимал, что изначально его привлекла именно внешность. До той поры, пока не узнал её лучше. И, возможно, если бы она располнела или изменилась как-то, он бы пытался «исправить» её, а в худшем итоге — потерял бы к ней интерес.
Рядом со старшим группировки должна быть красивая, статная девушка. Этот холодный расчёт жил где-то на дне его сознания, и ему  не было стыдно за него. Но ей этого знать было не нужно. Никогда.

— Давай, хернёй не страдай. Чтобы всё, что я тебе щас положу, съела. Поняла, балда? — Он большим пальцем поддел кончик её носа.

Его движения были резкими, но в них не было злости — лишь упрямая решимость. Он достал с верхней полки кухонного гарнитура большой контейнер и принялся складывать в него всё, что осталось на плите: котлеты, пюре.

— Вот.

— Я столько не съем, Валер, даже если буду есть как раньше, — она слабо улыбнулась, укладывая подбородок на подогнутое к груди колено. Смотрела на эту гору еды с тихим ужасом.

— Съешь. Если не съешь — я это в тебя сам запихну, — заявил он, и в его тоне сквозила та самая агрессивная забота, которая заменяла ему нежность.

Она взяла контейнер, ощущая его тяжесть. И вдруг, глядя на свои руки, сжимающие пластик, задала вопрос, который зрел в ней давно, выросший из её неуверенности и его властного внимания:

—Я у тебя какая по счёту девушка?

Он нахмурился, отвлекаясь от сигареты, которую только что достал.

—Че за вопросы? Я их что, считал, что ли?

—Ну… а первая любовь? Кто была?
Он усмехнулся уголком губ,и взгляд его стал каким-то далёким.

—Ты, Надь.

—Ну, Валера, я серьёзно, — она надула губы, и он сдался.

— В классе девятом влюбился в девочку с параллели. Машу.

—И… вы встречались? А расстались почему?

—Расстались, потому что я застрелился, а она закололась кинжалом, — отрезал он с мрачным сарказмом, выпуская струйку дыма. Увидев её испуганно-недоумевающий взгляд, махнул рукой. — Шучу. Встречались неделю, наверное. Потом мамка её узнала. Сказала, что если дочь со мной не расстанется, то с крыши сбросится или в петлю пойдёт. Та сначала меня выбирала. А я… я ей мозги вправил. Сказал, что мать — это святое. Между таким выбором и думать нельзя.

Он рассказывал это на одном дыхании, ровным голосом, но Надя уловила в нём лёгкую, давно заглушившуюся горечь. Та девочка была не похожа на неё — русая, с голубыми глазами, пониже ростом.

— А часто вспоминаешь её? — тихо спросила Надя, закусывая губу. Главный страх — быть лишь заменой, временной передышкой, пока не найдётся кто-то «лучше» или более соответствующей его имиджу.

Он задумался на секунду, затем раздавил окурок в пепельнице и жестом подозвал её к себе.

—Подойди ко мне. Не бойся, иди сюда.

Она медленно подошла, остановившись в шаге от него. Он положил ладони ей на талию — твёрдо, но без давления, сохраняя эту небольшую, но ощутимую дистанцию.

— Надь, честно, — его голос стал тише, но от этого только твёрже, — раньше вспоминал. Мы всего неделю были вместе, но… моментов она мне много подарила. Но с тех пор, как начались наши с тобой отношения, я думаю только о тебе. Никаких Маш я не вспоминаю. Ты вытеснила всё.

Он смотрел прямо в её глаза, не отводя взгляда, будто вбивая каждое слово ей в сознание. Её руки сами собой легли ему на плечи, а губы неловко, но счастливо расплылись в улыбке. Ледяной комок в груди начал таять.

— А любишь меня… не так сильно, как её? — выдохнула она, сглотнув новый комок, на этот раз от нахлынувших чувств.

— Че за глупости? — Он покачал головой, и в его глазах вспыхнуло что-то похожее на нежность, смешанную с лёгким раздражением. — С Машей были чисто детские сопли. Ты у меня самая любимая девочка на свете. Веришь?

И, не дожидаясь ответа, он наклонился и поцеловал её в щёку. Нежно, но с какой-то  непосредственностью, долго не отстраняясь, «слюнявя» её, как он это называл. От этих мокрых, грубоватых поцелуев она засмеялась, пытаясь вывернуться, но он не отпускал, и смех её звенел в тихой кухне самым искренним звуком за последние дни.

— Верю, — прошептала она, когда он наконец отпустил её, и её улыбка была уже не натянутой, а лучистой, счастливой, стирающей с лица усталость и бледность.

Он потрепал её по волосам.

Вторая смена подряд только закончилась. Надя снимала халат, уже предвкушая долгий, пустой вечер в квартире и мучительное ожидание Валеры, когда к ней подошла санитарка Тоня, её глаза бегали по сторонам.

— Надежда?  Вас главврач требует. Срочно. В кабинет.

Лёд пробежал по спине. «Главврач требует» — это никогда не сулило ничего хорошего, особенно для практикантки. Сердце ёкнуло, предчувствуя беду. Она машинально поправила чепчик и, сжав сумку с , побрела в дальний конец административного коридора.

Кабинет Ивана Петровича Семёнова пахло старыми книгами, лекарствами и властью. Сам главврач, грузный мужчина с умным, уставшим лицом и цепким взглядом хищной птицы, сидел за огромным столом. Перед ним лежала папка.

— Садитесь, Полтавская, — кивнул Иван Петрович, не глядя на неё. Его голос был ровным, без эмоций.

Надя опустилась на краешек стула, чувствуя, как её ладони мгновенно становятся влажными. Она сжала их в кулаки, чтобы скрыть дрожь.

— Надежда Владимировна, — начал главврач, открывая папку. — Ко мне поступили… материалы, вызывающие серьёзную озабоченность. — Он вынул лист бумаги, написанный машинописным текстом, и аккуратно положил его перед собой, повернув к Наде так, чтобы она могла прочесть заголовок. «Заявление о недостойном поведении и связях, порочащих звание советского медработника».

Мир поплыл перед глазами. Буквы сливались в чёрные, ядовитые пятна. Она уловила только ключевые фразы: «…систематически встречается с известным в криминальных кругах лицам…», «…антиобщественный элемент…»,  Подписи не было. Анонимка.

— Это… это ложь, — выдохнула Надя, и её голос прозвучал так тихо и хрипло, что она сама его не узнала. — в данный момент я думаю только об учёбе и больнице, мне не до отношений.

— Вы — будущий врач, выпускница советского медицинского института! Ваша связь с таким человеком — это плевок в лицо обществу, которое вас учило, кормило, дало вам путёвку в жизнь! Это прямая дорога к идеологической диверсии!

Слово «диверсия» прозвучало в тишине кабинета как выстрел. Надю будто ударили в солнечное сплетение.

— Ваша бабушка, Лидия Владимировна, когда-то была блестящим хирургом. Она работала здесь, её помнят. Но её репутация… омрачена вашим нынешним поведением. А главное, — он сделал паузу, вглядываясь в Надю, — я знаю о вашей… семейной ситуации. О том, что вы были вынуждены покинуть родительский дом.

Надя застыла. Как они узнали? Мать? Соседи?

— Вы имеете долг. Не только перед обществом, но и перед памятью вашей бабушки, и перед вашей матерью, которая, несмотря ни на что, дала вам путёвку в жизнь. Её положение и так незавидно, — Иван Петрович говорил медленно, вбивая каждое слово, как гвоздь.
Это был удар ниже пояса, самый болезненный из всех возможных. Чувство вины перед бабушкой, холодное и тяжёлое, как могильная плита, которое она пыталась задавить, вдруг ожило и впилось в неё когтями.

— Я ни с кем не встречаюсь, темболие с группировшиком — голос Нади окончательно сорвался. Она пыталась держаться до последнего. Она допускала мысль, что будет донос, поэтому сразу готовила для себя текст

Кабинет погрузился в тяжёлое молчание, нарушаемое лишь тихим скрипом кресла главврача. Иван Петрович долго смотрел на неё поверх очков. Его взгляд, как скальпель, вскрывал её слабую, жалкую ложь.

— Не встречаетесь, — повторил он без интонации. Не вопрос. — Полтавская, не унижайте себя и моё время.

Каждое слово било точно в цель. У неё перехватило дыхание. Они знали. Они знали всё.

— Это не...

—Молчите, — его голос наконец приобрёл металлическую твёрдость. — Вы уже всё сказали своей ложью.

Он снова открыл папку и достал ещё один листок. Это была справка, машинописный текст с печатями.

—Вам грозит отчисление из института по статье за аморальное поведение, компрометацию звания советского студента. Увольнение из больницы с формулировкой, которая закроет для вас двери любой поликлиники в Союзе. И, учитывая характер связей, — он сделал многозначительную паузу, — возможны вопросы и со стороны органов. Ваша бабушка, Лидия Николаевна, вытаскивала людей с того света. А вы топчете её доброе имя в уголовной грязи.

Надя больше не могла смотреть на него. Она уставилась на свои колени, на белый, накрахмаленный подол халата, который вдруг казался ей саваном. Саваном для её мечты, её жизни, всего, ради чего она дышала.

— Однако, — главврач откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе, — я не зря вспомнил вашу бабушку. Она была не только талантлива. Она была умна. И умела выбирать меньшее из зол.

Он пристально посмотрел на неё.

—Я даю вам один шанс. Последний. Ради её памяти и ради вашей матери, которая уже не переживёт такого позора.

Надя медленно подняла на него глаза. В них не было надежды. Только леденящий ужас и полная опустошённость.

— Вы пишете мне объяснительную. Подробную. О том, как вы, будучи под давлением и угрозами со стороны антисоциальных элементов, были вынуждены поддерживать с ними контакт. Как вы, напуганная, выполняли их мелкие поручения, но теперь, осознав всю глубину падения, раскаиваетесь и просите защиты у коллектива и советской власти.

Он сделал паузу,давая ей осознать.

—И вы соглашаетесь на сотрудничество. Конфиденциальное. Вы будете сообщать мне о каждом случае обращения в нашу больницу лиц с криминальными травмами. И о каждом визите сюда вашего... друга и его окружения. Всё. Время, цели, содержание разговоров.

Надя вскинула на него широко открытые глаза. Стукач. Он предлагал ей стать стукачом. На Валеру. На его ребят. На тех, кого он считал братьями.

— Это не шпионаж, — голос главврача стал вдруг почти отеческим, что было страшнее любой угрозы. — Это гражданский долг врача. Борьба с социальной заразой, которая калечит тела и души. И ваш единственный путь к искуплению.

Он положил перед ней чистый лист бумаги и ручку.

—Вы можете начать прямо сейчас. Или... — он взглянул на часы, — вы можете выйти из этого кабинета и разделить судьбу тех, кого выбрали. Стать для всех — для института, для коллег, для своей матери — просто грязным пятном. Пятном, которое сотрут, чтобы не пачкало светлую память о Лидии Николаевне.

Иван Петрович замолчал. Выбор был сделан. Он был сформулирован, разложен по полочкам, лишён всякой двусмысленности. Предать или быть уничтоженной.

Надя смотрела на белый лист. Он был ослепительно, невыносимо белым. Как простыня в операционной. В её голове пронеслись обрывки: смех Валеры на кухне, его грубые руки, сжимающие её талию, его слова «ты у меня самая любимая девочка на свете». А потом — лицо матери, холодное и отчуждённое, но всё же матери. Фото  бабушки в белом халате на старом фото. Запах библиотеки в институте.

Она медленно потянулась к ручке. Пластмасса была холодной и скользкой. Она взяла лист. Гул в ушах нарастал, заглушая тиканье часов на стене.

Иван Петрович наблюдал, не двигаясь. Хищная птица, уверенная в своей добыче.

Ручка дрогнула над бумагой, оставив крошечную чёрную точку. Кляксу. Первое слово никак не выходило. Горло сжалось.

Она вдруг ясно представила себе Валеру. Не того, который «Турбо», старший. А того, который смущённо отводил глаза. Который агрессивно заставлял её есть. Который целовал в щёку, слюнявя, и от которого она смеялась самым настоящим смехом.

Она отложила ручку. Звук лёгкого стука прозвучал невероятно громко.

— Я... не могу, — прошептала она. Голос был тихим, но в нём не было прежней дрожи. Была только пустота. Окончательное решение, пришедшее откуда-то из самой глубины, мимо разума, мимо страха.

Иван Петрович Семёнов вздохнул. Это был не вздох разочарования. Это был вздох человека, поставившего галочку в отчётности.

—Жаль. Ваша бабушка заслужила лучшей памяти. Полтавская, вы отстранены от работы и практики с сегодняшнего дня, — сказал главврач, уже глядя в другие бумаги. — Официальный приказ об отчислении из КГМИ и увольнении вы получите в течение трёх дней. Обратитесь в кадры за расчётом. Всё.

Это было всё. Приговор. Конец.