«Шрам вместо шва» || Турбо

Надя проснулась раньше всех. Спала она отрывками, чутко, как на ночном дежурстве. Каждый скрип половиц в чужой квартире, каждый шорох за стеной выдёргивал её из неглубокой дрёмы. В полной темноте её терзала одна навязчивая мысль: встать, пройти на зал и лечь рядом с ним на тот узкий диван. Прижаться спиной к его тёплой спине, утонуть в его запахе — табака, мороза, мужчины  и заснуть по-настоящему. Но она не решалась. Боялась разбудить, выглядеть навязчивой, потребовать больше, чем он готов был дать.

С первыми лучами за окном она окончательно сдалась. Бесшумно поднялась, накинула на плечи свою кофту и вышла на кухню. В полумраке нашла банку с дешёвым растворимым кофе — единственное, что было в шкафчике. Привычными, почти механическими движениями поставила чайник. Этот горький, крепкий напиток она часто варила отцу в те редкие утра, когда он бывал дома и более-менее трезв. Ритуал заботы, перешедший по наследству от одного трудного мужчины к другому, ещё более трудному.

Когда кофе был готов, она налила его в самую большую, без сколов кружку и, замирая на каждом скрипе половиц, подкралась к дивану в гостиной. Он спал, сбросив на пол одеяло и укрывшись одной лишь своей кожаной курткой. Она присела на корточки рядом, на пол, и, затаив дыхание, осторожно протянула руку. Её пальцы едва коснулись спутанных волос у его виска, погладили прядь — жёсткую, непослушную, пахнущую дымом.

Он дёрнулся всем телом, как от удара током, и мгновенно открыл глаза. Взгляд был мутным, непонимающим, диким — точно таким, каким бывает у зверя, резко вырванного из сна глухой ночью. Он не узнал её на секунду, рука инстинктивно рванулась под куртку, туда, где обычно лежал нож.

— Шшш… это я, — прошептала Надя, не отводя руки. Её сердце колотилось где-то в горле. — Валер, это я. Надя.

Сознание медленно вернулось к нему. Дикость в глазах угасла, сменившись  ясностью. Он тяжело сел, потирая лицо ладонями, огляделся, вспоминая, где он и почему.

— Я тебе кофе приготовила, — сказала она тихо, почти виновато, будто извиняясь за своё вторжение в его сон. — Пойдём на кухню?

Он молча кивнул, ещё не в силах говорить. Его движения были тяжёлыми, скованными от ночи на жёстком диване и вчерашних побоев. Он взял кружку, и их пальцы ненадолго встретились — её холодные, тонкие кончики и его горячие, шершавые, в ссадинах суставы.

Они сели за стол друг напротив друга. Он пил кофе большими, обжигающими глотками, не говоря ни слова. Она сидела, обхватив свою кружку с кипятком, и смотрела, как он постепенно приходит в себя — как разглаживаются морщины на лбу, как взгляд, блуждавший по кухне, находит точку опоры. В этой утренней тишине, в горьковатом запахе дешёвого кофе и вчерашнего борща, было что-то невероятно интимное и хрупкое. Не страсть, не драма, не опасность. Просто быт. Самый простой и самый сложный вид близости — когда ты просто рядом с человеком в его самом беззащитном, «неприбранном» состоянии, когда он ещё не напялил на себя доспехи своего дня, свою роль Турбо. И она была здесь. И он позволял ей это видеть. Это доверие обжигало сильнее кофе.

— А где Андрей? — раздался сонный шёпот с порога. Маленькая Юля, потирая глазки кулачками, смотрела на них.

— Опа, проснулся кто, — перевёл на неё взгляд Турбо, и на его усталом лице дрогнула почти неуловимая улыбка. — Идём Андрея разбудим вместе, а?

Он поднялся, взял девочку за руку. Его огромная ладонь выглядела нелепо и трогательно рядом с её крошечными пальчиками.

Он аккуратно подкинул её на кровать к спящему Пальто. Та, взвизгнув от восторга, начала прыгать вокруг, а Турбо, приглушённо смеясь, ловил её, не давая упасть с кровати. Громкий визг и смех на мгновение разорвали утреннюю тишину.

Все трое вскоре вернулись на кухню. Надя уже ставила на стол жареные яйца — для каждого. Но для себя — ничего. Ком тревоги и усталости в горле заглушал любой аппетит.

— А себе, Надь? — Взгляд Валеры, уже полностью собранный и острый, упал на её пустую тарелку. Он заметил это давно — она стала есть как птичка.

— Я потом покушаю, — она отвернулась, делая вид, что занята уборкой, стала складывать чистую посуду в шкаф.

— Мне тебя, как Юлю, начать кормить с ложки? — его фраза прозвучала грубовато, но в ней сквозила не злость, а странная, почти отцовская досада. — Садись.

И она послушно села. Он молча пододвинул к ней свою порцию, вложил в её неподвижные пальцы вилку.

—Ешь. Всё.

И он следил. Его взгляд был тяжёлым, неумолимым. Она покорно проглатывала кусочки, чувствуя, как этот простой акт заботы давит на неё грузом, напоминая, что даже в её аппетите она теперь не свободна. Это было его право — заботиться, контролировать, владеть. Даже в таких мелочах.

К полудню Турбо ушёл — коротко бросив «по делам» и не уточняя, каким. Надя осталась, прибралась после завтрака и стала играть с Юлей, одновременно ожидая прихода инспектора и безостановочно прокручивая в голове заученный текст.

Когда раздался звонок, она вздрогнула. Сделала глубокий вдох и открыла.

На пороге стояли две женщины. Одну — Ирину — Надя знала. Молодая женщина из ПДН, которую часто видела в больнице, оформляющей бумаги. Они иногда, в тихие минуты, могли обменяться парой незначительных слов о погоде или очередях. Именно в Ирину, как знала Надя, был тихо и безнадёжно влюблён Пальто. Вторая — пожилая, седая, невысокого роста, с лицом, высеченным из гранита советской бюрократии.

— Здравствуйте, — улыбнулась Надя, чувствуя, как губы деревянно подчиняются.

— Добрый день, — сухо ответила Ирина. Надя заметила, как взгляд женщины, обычно нейтрально-доброжелательный, стал отстранённым и холодным.

Всё изменилось с того дня, когда Ирина увидела её на крыльце больницы, целующейся с Турбо. Она знала, кто он такой. И теперь смотрела на Надю не как на коллегу, а как на часть того мира, который её благоразумная душа презирала и боялась. Валера же эту женщину, чувствовала Надя, недолюбливал сразу, чуя в ней скрытую угрозу.

Ирина поняла все сразу. Но не подала виду. Она была здесь по работе. И по долгу службы сделала вид, что всё в порядке, защитив их всех формальностями и своей профессиональной невозмутимостью перед строгой коллегой.

Как только пожилая инспектор, закончив формальности, вышла в подъезд, Ирина на секунду задержалась. Её взгляд упал на Андрея, который робко стоял в дверном проёме.

— Мы за ваше враньё  ещё поговорим, — тихо, но чётко сказала она ему, без эмоций. — Андрей, собирай вещи с сестрой. Поедете пока что ко мне. Пока не утихнет.

Она развернулась и вышла. Надя, не раздумывая, бросилась за ней в подъезд.

— Ир, погоди, — она схватила её за рукав, чувствуя, как та вздрогнула. — Мне показалось, или… между нами что-то не так?

Ирина остановилась, медленно обернулась. В её глазах не было ни злобы, ни дружбы. Только холодное разочарование.

— Я не хочу иметь дело с теми, кто лицемерно спасает людей днём, поддерживая ночью того, кто их калечит, — отчеканила она, каждое слово падало, как камень.

— Но я же… я никак не могу повлиять на него! — вырвалось у Нади, слабая, жалкая попытка оправдания.

Ирина ничего не ответила. Просто посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, полным немого осуждения, развернулась и пошла вниз по лестнице, чёткий стук её каблуков звучал как приговор. Надя осталась стоять на площадке, ощущая ледяной стыд, растекающийся по жилам.

Вернувшись в квартиру, она встретила виноватый взгляд Андрея.

—Прости, Надь, — сказал он, собирая скудные вещи сестры в сумку. — Из-за нас тебе…

— Не надо, — перебила она. — Вы ни в чём не виноваты.

— Спасибо тебе большое, ты очень помогла, — он неожиданно шагнул вперёд и обнял её. Надя замерла на секунду, затем мягко, но настойчиво освободилась, неловко улыбаясь. Границы, которые установил Валера, работали уже на уровне инстинктов.

—Я, наверное, тоже пойду. Мне на смену скоро.

Дома, в квартире Валеры, никого не было. Пустота встретила её гулким эхом. Она почему-то рассчитывала, что он уже вернулся, что они хоть минуту побудут вместе в тишине. Разочарование легло тяжёлым камнем на сердце.

Она не стала ложиться спать, хотя усталость валила с ног. Вместо этого с лихорадочной энергией принялась готовить и убираться. Мыла полы, вытирала пыль, гладила его немногие рубашки. Потом замесила тесто. Физический труд был единственным способом заглушить тревогу и тоску.

— Чем так вкусно пахнет? — Его голос заставил её вздрогнуть у плиты. Он вошёл бесшумно, как всегда.

— Пирог с яблоками. Ты же говорил когда-то, что любишь, — ответила она, не оборачиваясь. Она сидела за кухонным столом, дожидаясь, пока пирог подрумянится. Лицо её было бледным, как бумага, а под глазами лежали тёмные, почти синие тени. Глаза казались огромными и пустыми от усталости.

— Сто лет не ел его, — он подошёл к ней и неожиданно опустился перед ней на корточки. Его большие, тёплые руки легли поверх её колен, заставив её встрепенуться.

Он заглянул ей прямо в глаза, заставив не отворачиваться.

— Ты себя как чувствуешь? На больничного похожа. Бледная че-то . — Его тон стал серьёзнее.
— Ела что-нибудь сегодня вообще? Я, че-то, прикола не понял, ты уже неделю через раз ешь. — В его голосе зазвучало не раздражение, а тревога, которую он маскировал под ворчание.

— Всё хорошо, просто аппетита нет, — тихо солгала она, опуская взгляд на его руки на своих коленях.

— Раньше был. А как только на работу вышла, — он сделал ударение на этих словах, — так и пропал. В чём дело-то, Надь?

Она молчала, сжав губы. Давилась правдой, которая казалась такой глупой и стыдной. Но его взгляд, настойчивый и тёплый, растаял последние защитные барьеры.

— Мне… одна санитарка сказала, — начала она, почти шёпотом, глядя куда-то в сторону, мимо него. — Что за новогодние праздники я поправилась. Что… что если не сброшу, то… то ты от меня уйдёшь. Найдёшь другую. Постройнее.

Она выпалила это на одном вздохе, сгорая от стыда. Её мир сузился до щели между половицами, куда ей хотелось провалиться.

Наступила тишина. Потом он тяжело вздохнул. Его руки сжали её колени чуть сильнее, не больно, а скорее, чтобы вернуть её в реальность.

— Бля, Надь… — в его голосе не было гнева. Было что-то вроде растерянности, смешанной с усталой нежностью. — Что за бред ты в свою светлую голову вбила? Кто эта дура? Как её зовут?

Он заставил её посмотреть на себя. В его глазах она не увидела ни насмешки, ни подтверждения её страхов. Увидела лишь озадаченную, суровую нежность человека, который готов немедленно идти разбираться с источником этой глупости, но сначала должен успокоить свою, так легко ранимую, «золотую».

В этот момент пирог в духовке начал подгорать. Запах горелого теста, смешавшись с напряжением в воздухе, казался символом всей их жизни — что-то простое и хорошее, приготовленное с любовью, всегда грозило обернуться пеплом и дымом. Но он был здесь. И его руки всё ещё лежали на её коленях. И это пока что перевешивало всё.

— Кто эта дура? — повторил Валера, его голос был низким, но уже без резких нот. В нём звучало то самое нетерпеливое спокойствие, которое бывало у него перед тем, как «поговорить» с кем-то. — Назови имя.

— Не важно, Валер, — Надя потянулась к ручке духовки, пытаясь отвлечься, но он перехватил её руку. — Просто болтали в курилке. Она, наверное, и не со зла…

— Всё важно, — отрезал он. — Ты моя. Какая ты есть. И точка. Ты что, думаешь, я тебя за твой размер люблю?

Он поднялся с корточек и сел на стул рядом, всё ещё не отпуская её руку. Его большой палец водил по её тонким, холодным пальцам, и это простое движение было красноречивее любых слов.

Надя кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы, которые она так старательно сдерживала весь день, вдруг выступили на глазах и покатились по щекам. Не от обиды, а от облегчения. От той грубой, неотёсанной нежности, которой он окружил её, как крепостной стеной.

— Ну вот, опять, — он пробормотал, но без раздражения. Он потянулся и большим пальцем смахнул слезу с её щеки. Шершавая подушечка оставила на коже тёплый след. — Хватит реветь. Давай лучше этот пирог спасём, а то воняет уже горелым.

Они встали. Он выключил духовку и ловко, кухонным полотенцем, вытащил противень. Края пирога действительно чуть подгорели, но середина была золотистой и ароматной.

— Ничего, срежем, — заключил он деловито.