ГЛАВА 33. «Передышка? »
Надежда отстояла всю службу, пытаясь настроить себя на исповедь. Готова была выложить батюшке всё.
Но когда подошла её очередь, сердце заколотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Шаг вперёд показался прыжком в пропасть.
Она трусливо, почти бегом, выскользнула из церкви, уже на крыльце судорожно перекрестилась три раза — не столько из благоговения, сколько из суеверной попытки задобрить Бога за свою слабость. Дорога домой казалась бесконечной и стыдной.
Дома, однако, царила совсем иная атмосфера. За кухонным столом, в облаке сигаретного дыма и запаха чая, сидели Турбо и Зима, громко хохотавшие над какой-то уличной байкой.
— О, Надюх, привет! Где была? — обернулся Зима, размахивая кружкой.
—Я… к подружке ходила, — натянула она улыбку, отворачиваясь, чтобы снимать шубу и сапоги, скрывая дрожь в руках.
—Надь, на улице холод собачий, а ты в одной юбке, — тут же, с лёгким упрёком, но без прежней жёсткости, заметил Валера. В его взгляде читалась привычная уже забота, смешанная с собственническим довольством: она здесь, дома.
—Ну, Валер, всё остальное в стирке. Она тут близко, в общаге живёт, — солгала она, опуская глаза.
—Я вон торт принёс, — кивнул он на стол, где красовался купленный в «Гастрономе» коробочный «Прага». — Садись, попробуешь.
Глаза у Нади и вправду загорелись детской, жадной радостью. Она так давно не ела ничего праздничного. Налила себе крепкого чаю из общего заварника и присела рядом с Валерой.
Первый глоток обжёг губы, но согревающее тепло разлилось по телу, оттаивая ледяную дрожь, принесённую с улицы. Она украдкой взглянула на него — он был спокоен, улыбался шутке Зимы. Всё как в те редкие, хорошие дни..
До конца каникул она жила как в сказке. Валера заботился о ней, как о хрупкой, ценной вещице. По утрам они вместе открывали новый, полулегальный бизнес — небольшой кинозал , где за символическую плату крутили боевики с переводом, мультики, комедии. А вечером он неизменно возвращался домой не с пустыми руками: то с пачкой глазированных пряников, то с коробкой шоколадных конфет «Белочка», то с хрустящим печеньем. Она радовалась этим знакам внимания, как ребёнок, и от этой сладкой, повседневной нормальности понемногу стирались в памяти шрамы недавнего кошмара. Боль становилась далёкой, как страшный сон.
Двенадцатого января, когда город окончательно вынырнул из новогоднего похмелья и заскрипел будничными шестерёнками, Надя вернулась в больницу. График выстроился чётко: учёба в понедельник и четверг, остальные дни — практика в больничных коридорах.
Дни без него стали скучнее и длиннее. Она ловила себя на том, что считает часы до вечера, когда он, пахнущий морозом и улицей, будет встречать её у выхода, чтобы проводить домой. А утром, почти на рассвете, он уже уходил — «к пацанам», на «дела». Их жизнь снова разошлась по параллельным колеям, пересекаясь лишь на коротких остановках в их общей квартире.
Иногда, засыпая под звук его дыхания, она думала: а может, Господь и вправду её услышал? Услышал сбивчивый шёпот у иконы, разобрал в нём и мольбу за него, и крик о помощи для себя. Может, это и есть ответ тихое затишье, эта передышка.
Однажды, в один из таких серых, тягучих будней, когда Надя заполняла в регистратуре бланки, в дальнем конце коридора мелькнула фигура. Знакомая и от того — леденящая. Прямая осанка, строгое пальто, шляпка-таблетка. Анна Михайловна. Её мать.
Увидев её, Надя инстинктивно выпрямилась, как школьница перед строгой учительницей. Руки похолодели.
Женщина подошла, не торопясь. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по халату, по стойке регистрации.
—Хорошо ты живёшь, да? — начала она без предисловий, голос ровный, но каждый звук отточен, как лезвие. Она не кричала, крик привлёк бы внимание, а ей нужна была тихая, убийственная ясность. — Забрала квартиру и теперь там ошиваешься. Совесть не грызёт?
—Бабуля завещала эту квартиру мне, — тихо, но чётко ответила Надя, чувствуя, как подступает ком к горлу. Не от обиды. От старого, детского страха.
—А половина — моя, в этой квартире, — отчеканила Анна Михайловна, слегка наклонившись вперёд. В её глазах не было материнской тоски — лишь холодный, имущественный расчёт. — По закону. Как дочь Документы показать?
—Что ты хочешь? — голос Нади дрогнул. — Переехать жить на свою половину туда?
Вопрос повис в воздухе. Мать медленно сняла перчатку, будто готовясь к долгой, обстоятельной беседе. За её спиной в коридоре зазвенела тележка санитара, заглушая на секунду тяжёлое молчание между ними.Анна Михайловна тонко усмехнулась, уголки её губ дрогнули без тепла.
— Переехать? В ту помойку, где ты теперь с тем… особью обитаешь? Нет, спасибо. — Она выдержала паузу, давая словам впитаться, как яд. — Я хочу свою долю. Деньгами. Квартиру оценили. Твоя половина — две тысячи. Моя — столько же. Я готова продать тебе мою часть. По-честному.
Надя почувствовала, как пол уходит из-под ног. Четыре тысячи. Целое состояние. Сумма, которую она, студентка-практикантка, не увидит за десять лет.
— У меня таких денег нет, — прошептала она, глядя на мать, словно впервые видя в ней не родного человека, а холодного контрагента.
—Это не моя проблема. — Анна Михайловна надела перчатку, сделав вид, что разговор окончен. — Либо находишь деньги и выкупаешь мою долю. Либо мы продаём квартиру и делим пополам. Я получу свои кровные. Выбирай.
Она повернулась, чтобы уйти, но на последний момент бросила через плечо, уже не скрывая яда:
— Или, может, твой бандит найдёт? Пусть отведет тебя к своим дружкам, заработаешь или пусть обворует кого-то, угрожать он умеет уже.
Надя стояла, вжавшись в стойку, пальцы белыми костяшками впились в край стола. Горло сжало так, что нельзя было дышать. Перед ней был не выбор. Это была ловушка. Мать знала, что у неё нет денег. И прекрасно понимала, к чему может привести просьба к Валере.
— Дай мне время, — хрипло выдавила Надя.
—До семнадцатого числа жду. Не принесёшь — продам свою долю чужим. — И, отбросив последний, ни к чему не обязывающий кивок, Анна Михайловна удалилась по коридору, её каблуки отчётливо цокали по кафелю, как отсчёт времени до катастрофы.
Надя осталась одна в гулкой тишине регистратуры. Мысли метались, как пойманные птицы. Четыре тысячи. Просить у Валеры? Зная, откуда у него деньги? Превратиться в ту самую «нахлебницу», которой она боялась стать? Или… лишиться последнего крова, единственного места, где есть призрак безопасности и память о бабушке?
Она медленно опустилась на стул. За окном валил густой снег, заметая все следы. А внутри у неё бушевала своя метель — из страха, стыда и беспомощности. Её маленькое, хрупкое затишье только что рассыпалось в прах. И на смену ему надвигалась новая буря, где врагом оказалась не чужая банда с битами, а родная кровь с ледяным взглядом и предательством в голосе.
Турбо, как обычно, пришёл встречать её с работы, но не один. С ним были Пальто и его маленькая сестрёнка, лет шести, закутанная в явно великоватую куртку.
—Я замерзла, — хныкала девочка, подпрыгивая на месте.
Как только стрелки перевалили за шесть, Надя накинула свою нарядную шубу — предмет тихого восхищения коллег. На вопросы о таком богатстве у студентки она отвечала коротко: «Тётя из Москвы подарила». Ложь уже вплеталась в её жизнь привычным ветвями.
— Ты чё так долго, Надь? — выдыхая струйку дыма в морозный воздух, спросил Валера.
Надя,выйдя, окинула взглядом всех троих, задержавшись на глазах девочки.
—Так получилось. А это кто у нас тут такая ? — она присела на корточки, оказавшись с ребёнком на одном уровне.
—Я Юля, — улыбнулась та, демонстрируя выпавший передний зуб.
—А я Надя.
—Я знаю! Мне Андрей говорил! — девочка оживилась.
—Случилось что-то? Заболела? — Надя подняла вопросительный взгляд на её брата.
—Надь, ситуация такая… Идём, объясню. Юль, постой с Валером, — Пальто (Андрей) был непривычно серьёзен.
Девочка тут же запрыгала:«Валер, подними!» И Турбо, широко улыбнувшись той самой, редкой, до ушей улыбкой, — легко взмыл её на руки, усадив на своё могучее плечо.
Наблюдая за этой неожиданно трогательной картиной с лёгкой улыбкой, Надя отошла с Андреем в сторону.
—У нас маму… в психушку забрали. Мне Юлю не с кем оставить. Ты можешь посидеть с ней? У нас там… дела важные.
—Конечно, могу, — ответила Надя без раздумий, сердце сжавшись от сочувствия.
—И ещё… К нам завтра инспекторша по опеке должна прийти. Проверить, как мы тут. Ты можешь встретить её, сказать, что ты наша тётя? Чтоб нас с Юлей не забрали в этот… детский дом.
—Ладно, — кивнула Надя, чувствуя тяжесть новой лжи на плечах. — Попробуем. Идём, она точно замёрзла уже.
Она развернулась и пошла обратно к своему Турбо, который что-то весело рассказывал девочке, жестикулируя свободной рукой. Надя несомненно устала, и Валера это видел. Он изначально не хотел давать добро на эту просьбу, но пацан был слишком похож на него самого в том же возрасте — отчаявшийся, цепляющийся за единственную родную душу.
— Юль, идём-ка кто быстрее до угла? — забрал её брат, и девочка, нехотя слезшая с сильных рук Турбо, со смехом рванула за ним.
Пара осталась вдвоём в тихом вечернем переулке. То, чего Надя так подсознательно ждала весь день — минута тишины с ним.
—Ты чего невесёлая такая? — спросил он, крепко взяв её за руку.
—Тебе кажется. Всё хорошо, — она подняла на него глаза. Снежинки таяли на её ресницах, словно слезинки.
—Я вместе с Пальто приду к вам потом. Побудем вдвоём чуток.
—Валер, я боюсь у него оставаться ночевать… — призналась она шёпотом. Страх был не надуманным — мало ли что в чужой, неуютной квартире, полной чужих проблем.
—Он проверенный, Наденька, — он произнёс это уменьшительно-ласкательное имя впервые, и в его хрипловатом голосе оно прозвучало так неожиданно сладко и бережно, что её кольнуло в сердце. — Если что, украду тебя домой.
—Что за дела у вас? Опасно? — перевела она тему, стараясь звучать просто заботливо.
—Да нет, просто по старой точке разобраться, — соврал он начисто. На самом деле шли на стрелку с хади-такташскими, чтобы окончательно прояснить границы после истории с Ералашем. Об этом ей знать было нельзя.
—Всё равно аккуратен будь.
—Как скажешь, золотая моя, — он потянулся и поцеловал её в холодную щёку. Его привычное «золотая моя» звучало, как оберег от всего на свете.
Девочек оставили в квартире Пальто. Она была достаточно большой, было видно, что здесь жила счастливая семья.
—Так, что мы с тобой делать будем? — Надя, сбросив своё пальто, принялась аккуратно снимать с Юли многослойные обмотки.
—В куклы играть! — оживилась девочка, хватая Надю за руку и таща в соседнюю комнату. — Мне мама такую красивую подарила! Пойдём, покажу!
Комната Юли была островком детства в этом холодном городе. На кровати сидела потрёпанная кукла. Надя села на пол, прислонившись к кровати, и позволила девочке всучить ей в руки вторую, лысоватого пупсика.
Пока Юля увлечённо устраивала чаепитие для игрушек, Надя смотрела на неё и думала о той цифре денег . О матери. О том, что где-то там, в темноте, её Валера, её «любимый», может в эту минуту получать удар ножом или наносить его.
И она сидит здесь, играет в куклы, притворяясь тётей, чтобы спасти другого ребёнка от детдома, сама не зная, есть ли у неё ещё собственный дом. Игрушечная фарфоровая чашечка в её руке казалась неподъёмной. Она была якорем в бушующем море, который не держал, а лишь тянул ко дну.