«Шрам вместо шва» || Турбо

Они сидели так час, а может, два. Она гладила его голову, его спутанные волосы, а он лежал на её коленях, боясь пошевелиться, боясь разрушить эту хрупкую, покаянную тишину. Турбо не знал, как извиняться дальше. Слова казались пустыми, обещания - бумажными. Внутри грызла одна практическая мысль: в семнадцать часов нужно быть на сборах. Но ещё сильнее грыз страх: если он сейчас встанет и уйдёт - она исчезнет. Навсегда. Он почувствует это спиной, повернувшись к двери.

- Мне на сборы нужно, - выдохнул он в ткань её кофты. - Ты... останешься?

- Останусь, - ответила она ровно, без колебаний.

Но это была ложь. В ту же секунду в её голове, отчётливо возник план: встать, взять ту самую сумку, убежать, но не в свою квартиру, знала, он найдёт. На вокзал. На поезд. В Самару, к тёте. Там он её не отыщет. Там можно начать дышать заново. Спокойно.
Но её тело не двинулось с места. Пальцы продолжали гладить его по голове. Она не могла. Не хотела. Быть без него было страшнее, чем терпеть эту боль.

Перед уходом он задержался в дверях, взял её лицо в ладони и поцеловал. Это были не те жадные, требовательные поцелуи, что были раньше. Они были нежными, сладкими, манящими, как приманка, как последняя попытка зацепить её тем хорошим, что между ними ещё оставалось. Она ответила автоматически, губы ещё помнили движение.

Как только дверь закрылась, Надя, словно разряженная пружина, рухнула на кровать. Она провалилась в тяжёлый, но неспокойный сон почти мгновенно. Сознание не отдыхало, а лихорадочно перебирало обрывки.

Сон был уродливыми обрывками:

Его сильная рука, впивающаяся ей в запястье.

Его тело, бьющееся в судорогах, а она, с трясущимися руками, пытается засунуть ему в рот пальцы, чтобы вызвать рвоту, и слышит только хрип и чувствует, как его зубы царапают её кожу.

И в самом конце - бабушка. Она сидит в своём стареньком кресле, в луче зимнего солнца, и что-то вяжет. Лицо спокойное, печальное.

-Я же предупреждала тебя, зайка, что так будет, - говорит она, не поднимая глаз от спиц, лишь поправляя очки на переносице. - Твой дед, за всю жизнь голоса на меня не повысил. Не то что руку...

-Бабуль, я же люблю его... Как я уйду? - звучит её собственный, детский голос.

-Пока ты будешь спасать его, начнёшь медленно умирать сама. По кусочкам. Пока не останется одна тень.

-Он изменится!

Вокруг неё всё стало белым,беззвучным, бесконечным. Бабушка растворилась. Она осталась одна посреди этой пустоты, сползла на колени и закричала - беззвучно, надрывно, пока в уши не ворвался назойливый, грубый звук реальности.

Звонок в дверь резал тишину, как нож. Она вздрогнула, села. Взгляд на часы - девятнадцать. Весь день пропал в тяжёлом забытьи. Ужина нет, сил тоже.

Открыла. На пороге стоял Валера. В руках - небольшой, скромный букет мимозы, завёрнутый в целлофан. Ранняя, дефицитная нежность.

-Извинения? - спросила она тихо, принимая цветы.

-Да. А ещё... жест, - он поправился, не решаясь сказать слово «любовь» вслух.

Она взяла букет, машинально коснулась губами его щеки - быстрый, сухой контакт и ушла на кухню ставить цветы в банку. Там уже стояли, поникшие и печальные, первые его цветы, подаренные кажется сто лет назад. Два букета: свежий и мёртвый. Как две версии их отношений.

- Короче, Пальто за инспекторшей той ухаживать начал, - начал он, снимая куртку, заполняя тишину бытовой братвой. - Завтра пойдём разбираться с её ухажером.

-В смысле, «разбираться»? - она обернулась, опершись о гарнитур.

-Ну, там ходит за ней какой-то один. Он Пальто мешает, короче.

-Зачем вы нормального человека трогаете? - в её голосе впервые за день вспыхнула искра чего-то, кроме апатии. - Ничего, что твоему Пальто пятнадцать, а инспекторше двадцать три?

-Моя золотая, - он вздохнул, проходя мимо, чтобы умыться. - Этот фрик что-то про моего пацана лишнее сказал. Я за своих пацанов любого порву. Ну, за тебя... конечно, тоже.

Он скрылся в ванной. Она вернулась в спальню, снова рухнула на кровать. Сон звал обратно в свои кошмарные объятия.

Не успела она снова провалиться в забытье, как он уже стоял в дверях.

-Ты сегодня что кушала?

-Ничего.

-Так нельзя. Щас приготовлю что-нибудь. Поешь.

-Я не хочу, Валер, - она прошептала, едва шевеля губами.

-Я сказал, поешь.

Он сварил ей рисовую кашу на молоке, с маслом и щепоткой сахара - простую, детскую, обволакивающую. Готовил он, действительно, на удивление хорошо - может, даже вкуснее, чем она сама. Она покорно съела пару ложек, едва не давясь, и снова легла. Он лёг следом, крепко обняв, как кот, не отпускающий свою добычу. Она прижалась к его груди, к знакомому стуку сердца, с глупой, детской надеждой, что это защитит её от злых снов.

Но нет.

Сон настиг её снова.

Она идёт по тёмному, длинному подвалу - то ли больничному, то ли тому, качалочному. Впереди, в луче фонарика, мелькает его спина. «Валер!» - зовёт она. Он оборачивается. Но это не он. Это его лицо, но искажённое злобой и химической эйфорией, как вчера. Он молча идёт на неё. Она отступает, спотыкается, падает. А он нависает, и в его руке блестит не нож, а шприц. «Теперь ты будешь со мной всегда», - говорит он голосом Кощея, только тогда она рассмотрела, что это был совсем и не её Валера. И опускает иглу...

Она вырвалась из его объятий с таким сильным рывком. Села, вжавшись спиной в стену, поджала колени под подбородок. И тут, в тишине ночной комнаты, её накрыло. Тихие, бесшумные рыдания затрясли её тело. Слёзы лились сами, от безысходности, от усталости, от страха, который теперь жил не только снаружи, но и внутри, в её собственной голове.

- Ты чё дёргаешься? Ты плачешь, что ли? - его голос прозвучал хрипло от сна. Он не видел, но слышал прерывистое дыхание.
Она не могла ответить.

-Успокаивайся, моя девочка, - он сел рядом, попытался обнять, но она вся была одним сплошным комком напряжения.

Он посидел так минутку, потом молча поднялся и ушёл на кухню. Вернулся с гранёным стаканом воды, в которой плавало несколько капель какой-то тёмной настойки. Успокоительное из аптечки, которое он где-то раздобыл.

-Выпей.

Она не спросила,что это. Молча взяла, выпила до дна. Горький, травяной вкус обжёг горло. Через некоторое время дрожь начала стихать, сменяясь тяжёлой, неестественной духотой.

Хмурое утро. Шесть часов. Она поднялась первой, как автомат. Плелась в ванную. Надела длинную юбку, блузку, повязала платок. Нацарапала на клочке бумаги:
«Вернусь к обеду. Ушла к Наташе». А после быстро вышла из квартиры.

Но пошла не к Наташе. Она пошла в церковь . К своему последнему, отчаянному шансу.

С бабушкой они ходили сюда часто. Пахло воском, ладаном и спокойствием. После её смерти Надя забыла эту дорогу, заместив её учебниками, больницей, а потом - им.

«Когда у вас всё хорошо, так не вспоминаете, а как только что-то случится так сразу бежите в церковь», - вспомнила она фразу одной древней старушки-прихожанки.

Эти слова жгли теперь её изнутри стыдом. Ведь именно сейчас она была под описание этой фразы.

В полумраке, перед старинной, потемневшей от времени иконой Казанской Божьей Матери, она опустилась на колени. Шёпот вырывался сам, сдавленный, путанный:

- Господи, прошу тебя... помоги... мне некуда больше идти. Я не знаю, что делать. Дай мне сил... или покажи дорогу. Я так боюсь. За него. За себя. Не дай мне сломаться. Не дай ему упасть туда обратно. Спаси его... или спаси меня . Просто... помоги. Не оставь.

Она повторяла эти обрывочные просьбы, не зная, о чём именно просить. О спасении их любви? О мужестве уйти? О чуде, которое излечит его? Она не знала. Знала только, что несёт свою боль, свой страх, свою растерзанную любовь и кладёт к подножию иконы, как последнюю, никчёмную лепту. А вокруг горели тонкие восковые свечи, плавились и умирали, освещая её заплаканное, потерянное лицо в трепетном, живом свете.