«Шрам вместо шва» || Турбо

Проснулся он к обеду. Медленный, тяжёлый, как будто тело выловили из болота. В голове не туман, а вакуум. Полная, оглушительная пустота. Он не помнил ничего. События вечера были стёрты. Осталось только смутное, липкое ощущение стыда в самой глубине желудка.

Первое, что он увидел, открыв глаза - Надю. Она сидела на полу у кровати, прислонившись щекой к краю кровати.

- Надь... Надя? Ты чё на полу? - его собственный голос прозвучал как чуждый хрип, разорвав тишину.

Она медленно повернула к нему голову. Глаза - красные, воспалённые, будто их натирали песком. А под ними огромные, синющие, отвратительные мешки, говорящие о бессонной ночи, полной ужаса.

- Как ты себя чувствуешь? - её голос был плоским, без интонаций, как у диктора. Она поднялась, подошла и приложила холодную ладонь ему ко лбу. Жест медсестры, а не девушки.

Он смотрел на неё, не понимая. Внутри всё сжалось от ледяного предчувствия беды.

- А с тобой всё нормально? Голова болит немного... Было что-то? - он сделал попытку улыбнуться, слабую, растерянную, надеясь, что это какой-то странный сон.

- Было, Валер, - она проглотила ком, вставший в горле, но слёзы всё равно выступили на глазах, сделав их ещё более блестящими и мёртвыми. - Было. - Она отступила на шаг - Тебе чего не хватало? Ты зачем... зачем этой ерунды какой-то нанюхался? - Голос её дрогнул, поднялся на полтона, в нём прорвалась та самая, загнанная внутрь истерика. - А от меня что хотел вообще? Я тут при чём была?

Слова обрушивались на него, как удары. Он моргал, пытаясь собрать смысл из этих обрывков.

- Я ниче не понимаю, Надь. Нормально мне сказать можешь?

- Не понимаешь?! - она вдруг взорвалась, и это был не крик, а сдавленный, полный боли вопль. - Пришёл обдолбанный! Меня под себя уложил! Насильно. А потом... потом начал задыхаться у меня на глазах! Я думала, ты помрёшь!... Я думала, ты щас умрёшь, а я ничего не смогу сделать!

Она выпалила это на одном дыхании, и её тело снова затрясло мелкой дрожью. Он смотрел на неё, и сначала в его глазах была только тупая недоверчивость. Шутит. Не может быть. Не смог бы. Никогда.

Но потом она, глядя ему прямо в глаза, резко отодвинула рукав своей водолазки. На её тонком, бледном запястье был отпечатан огромный, багрово-синий синяк с отчётливым следом его пальцев, его силы, его потери контроля.

Мир под ним рухнул. Всё внутри провалилось в ледяную бездну.

Он вскочил с кровати, пошатнулся, голова закружилась. Но он не к двери. Он к ней.

- Маленькая моя... Я мудак, - он прохрипел, и в его голосе было столько отчаяния, что оно казалось неискренним. Он схватил её руку, ту самую, с синяком, и прижался к ней губами - не в поцелуе, а в каком-то судорожном, ритуальном жесте покаяния, от которого ей стало ещё больнее.

- Валер, и это всё? - её голос стал тихим, сокрушённым. - Я себя просто тряпкой последней чувствую. Тебе не кажется, что ты слишком много боли мне приносишь? - Она произнесла это без упрёка, с леденящей простотой констатации факта. И в этой простоте была страшная правда: она уже простила. Ещё до его извинений. Она простила, потому что иначе просто не могла выжить рядом с ним.

Он услышал это. Услышал и понял. И тогда из его груди вырвалось то, чего Трубо, наверное, не говорил никому с детства.

- Прости меня... пожалуйста, - прошептал так тихо, что это было почти беззвучным движением губ.

Надя замерла. Её глаза расширились от чистого, немого изумления. Она ждала гнева, оправданий, молчаливого ухода. Но никак не ожидала этих слов. В его мире, мире «понятий», извиниться - значит признать себя ниже, слабее. А он... извинился.

- Я больше не буду принимать. Я тебе клянусь, - он сел на край кровати, обессиленно, и потянул её другую, неповреждённую руку, усаживая рядом.

Она села послушно, как во сне. Тогда он обнял её за талию, и медленно сполз на её колени, обвивая её руками. Он лёг, уткнувшись лицом в складки её футболки, и просто держал, зажмурившись.

Она сидела, чувствуя тяжесть его головы на своих ногах, и её пальцы сами, почти против её воли, потянулись к его волосам. Они вошли в густые, спутанные пряди и замерли, а потом начали медленно, монотонно их гладить.

- Что тебе не хватало? - её шёпот был едва слышен. - Лучше бы ты пил... Чем это. Никогда же не принимал. Кто тебе предложил?

Он вздрогнул, прижимаясь к ней ещё сильнее.

- Я... дилер, Надь. Раньше, - слова давались мучительно, каждое приходилось вытаскивать из самого тёмного чулана памяти. - Где-то в четырнадцать начал употреблять. У отца нашёл, не знаю, откуда у него деньги такие были... Потом завязал. А щас в руки попался лишний грамм. А я не сдержался.

Он говорил в ткань её футболки, и голос его был приглушённым, полным самоотвращения. Он чувствал себя самым слабым человеком, парень никогда не думал, что будет унижаться перед девчонкой,а темболие, что покажет свою слабину перед ней. Он чувствовал её пальцы в своих волосах - и это единственное, что удерживало его от того, чтобы развалиться на части от стыда.

- Пообещай, что больше не будешь. Ради меня, - попросила она, и в её голосе снова пробилась нежность

- Я постараюсь, Надь, - он прошептал, и это была не клятва пацана. - Ты же не уйдёшь?

В этом вопросе звучал не страх потерять «свою девушку». Звучал ужас маленького мальчика, которого снова бросили в пустой квартире, и который теперь цеплялся за единственное живое, тёплое существо, появившееся в его жизни.

Она тяжело вздохнула, и в этом вздохе была вся её усталость, вся принятая судьба.

- Ну, куда вот я уйду, - она сказала это не как признание в любви, а как приговор самой себе.

И это была правда. Куда? Обратно в пустую квартиру к призракам? К матери, которая от неё отреклась? Она была прикована к нему не только чувствами. Она была прикована ответственностью, той самой, что заставила её дежурить у его постели всю ночь.

Он приоткрыл глаза, поднял голову, чтобы увидеть её лицо. Его взгляд был мутным, полным животного страха.

- Никому не говори, что я вчера... под наркотой был. Пожалуйста. Меня отшить за это могут.

Она встретилась с ним взглядом и молча, медленно кивнула. Она понимала. Понимала законы его ада.

- Надь, - его голос сорвался, стал хриплым, сдавленным. - Я реально идиот. Я так долго пытался... Сделать так, чтобы ты не боялась меня. Чтобы доверяла. А сейчас... - он не закончил, опустив голову обратно на её колени. Его плечи дёрнулись один раз - беззвучно, подавленно. Это не были слёзы.

Она сидела, глядя в потолок, продолжая гладить его по голове. В её груди было пусто и холодно. Любовь никуда не делась. Она теперь лежала на дне, тихая и окровавленная. Надя держала на коленях не своего сильного, опасного парня. Она держала больного, сломленного зверя. Это и была та самая «половинка», о которой говорила его мать. Не лёгкая и светлая, а тяжёлая, окровавленная, с незаживающим, уродливым, глубоким шрамом вместо аккуратного шва.