«Шрам вместо шва» || Турбо

Родители вернулись к двенадцати. Самый младший уже спал, а Валера, едва они переступили порог, сорвался с места. Он впился пальцами в воротник отцовской телогрейки, приподняв его, прижал к стене.

— Вы чё устроили, я не пойму? Какого хера оставили мелкого? — его шёпот был громче любого крика, шипящим, ядовитым. — Если узнаю, что ты к нему так относишься  хуево, а я узнаю, связи в Ульяновске есть — опеку на вас натравлю. Понял меня?

Мужчина,от которого несло дешёвым «Спиртом» и страхом, лишь закивал стеклянными глазами.

—Завтра. Если до двенадцати дня сами не свалите, то вещи ваши с окна полетят.

Он бросил отца, развернулся и ушёл в комнату, где переодевалась Надя. Она стояла, сняв свитер, только в тёплом бюстгальтере, кожа покрылась мурашками от холода. Дверь открылась, и, не глядя, она поняла — это он. Быстрые шаги, и тут же его губы, горячие и требовательные, прижались к её обнажённому плечу.

— Ты поговорил с ними? — спросила она, окаменев.

Он промычал что-то невнятное в её кожу.

—Ну, мы же не одни, прекрати, — она улыбнулась, поворачиваясь к нему лицом.

—Они щас спать лягут и всё, — он не отступал, его поцелуи перемещались к шее, становясь властнее.

— Валер, я так не могу. Хватит, — её протест был слабым, она сама обвила его шею руками, невольно прогибаясь назад, поддаваясь.

— Сынок, а где… ой, я не вовремя, да? — дверь с скрипом распахнулась. На пороге стоял отец, Константин Викторович, с пустым, пьяным взглядом.
Валера среагировал мгновенно,развернувшись к двери спиной, полностью закрыв собой Надю.

—Че надо?

—Нам полотенце бы…

—Я сейчас вынесу, Константин Викторович! — звонко, перекрывая Валеру, ответила Надя из-за его спины.

Мужчина мотнул головой и удалился.

— Как обычно, портит всё. Урод, — прошипел Валера, отстраняясь и тяжело шагая к окну. Он чиркнул зажигалкой, затянулся так, будто травил дымом не себя, а весь этот вечер.

—Ничего страшного, — тихо сказала Надя, натягивая его старую футболку, пахнущую им и табаком.

Она вынула из шкафа два чистых полотенца и отнесла их в зал, где на раскладном диване уже храпела, сплетясь в один ком, семейная пара. Им это было уже не нужно.

К обеду следующего дня, когда Надя проснулась, в доме было пусто и тихо. Не слышно было ни голосов, ни запаха чужих тел и перегара. На кухне у плиты, снова с обнажённым торсом, стоял Валера. Мышцы на спине играли под кожей в такт движениям.

—Ну ты и соня, Надь. Думал, щас придётся будить, — он обернулся, и в его глазах не было ни вчерашней злости, ни страсти. Была какая-то спокойная, бытовая обстановка.

Она ничего не ответила,сонно потирая глаза, опускаясь на стул.

—А где… папа? — спросила она хриплым от сна голосом.

—Погостили  и хватит. Уехали обратно к себе, — коротко бросил он, ставя перед ней тарелку.

На ней лежала яичница-глазунья, аккуратная, с целыми желтками, и лежала вилка зубцами в её сторону. Если бы кто-то увидел его сейчас такого, сосредоточенного на сковородке,  то никогда не поверил бы, что этот парень — супер в группировке, что в его жизни всё было далеко не гладко.

—Сегодня к пацанам пойду. К вечеру приду, — он положил свою шершавую ладонь ей на коленку, поглаживая.

—Может, я тогда к себе на квартиру  пойду?

—Нет. Зачем тебе вообще ходить туда-сюда? Переезжай ко мне.

От этих слов она поперхнулась. Раньше это была вынужденная мера, ночевать у него, а сейчас он добровольно приглашает её.

—Думаешь, не рано?

—Да ладно, чё рано-то. Ты, короче, подумай до вечера. А я приду и решим.

Он чмокнул её в висок,пахнущий сном и его запахом, обулся, накинул куртку и вышел, словно испарившись, оставив в квартире тишину.

Каждое четвёртое число месяца была поставка. Которую Валера должен был принять. Раньше это была важная миссия, нервное ожидание в подворотне. Сейчас — рутина, которую он ненавидел, но которая была частью механизма.
Валера пробовал наркоту, будучи совсем маленьким.Лет в четырнадцать первый раз, из любопытства и желания быть как старшие. Потом хотелось ещё. И ещё. Его вовремя вытащил Зима, выбивая эту дрянь из него кулаками в гараже, пока тот бился в ломке. Уже много лет он был чист. Но моментами всё равно хотелось. Особенно когда наваливалось всё разом.

— На, тебе подарок, — кинул ему сегодня мужчина в потрёпанной кожанке маленький, туго свёрнутый пакетик.

И всё будто сломалось.Он взял. Не думая. Автоматически, как закуривает. И сделал всё, как в первый раз. Знакомый ритуал привёл к знакомому исходу.

Разум задурманился. Мир, который до этого давил со всех сторон, внезапно отпустил. Стало неожиданно, обманчиво легко и просто. Тяжёлые мысли о проблемах группировки, о дедушке, о его делах, о Наде, которая ждёт дома, испарились. Остался только ватный покой и чувство, что он парит над всем этим дерьмом.

Завалившись домой под двенадцать ночи, он прислонился к входной двери, скользя по ней спиной. Коридор перед ним плыл, расплывался краями, свет от лампы дрожал и множился. Он уставился в эту пустоту, пытаясь поймать фокус.

—Валер? Всё хорошо? Ты чего стоишь там? — из спальни вышла Надя, кутаясь в халат. Её голос прозвучал как из-под воды.
Он молча,с трудом координируя движения, стал разуваться, швырнул куртку на пол.

—Ты себя плохо чувствуешь? — она подошла ближе, и её лицо, полное тревоги, вдруг стало чётким, слишком реальным в его плывущем мире. Она вгляделась в его глаза — расширенные, пустые, с отсутствующим блеском.
— Ты принимал что-то? Ну, хватит молчать, ответь мне уже! — от страха и бессилия она толкнула его в плечо.

Этот толчок,это вторжение в его хрупкий, химический покой, взорвало что-то внутри.

—Рот закрой. — хмуро, сдавленно прошипел он, и его рука, сильная и неконтролируемая, впилась ей в запястье. Он дернул её за собой, бросил на кровать и навис над ней, заслоняя собой свет.

—Отпусти! Не смешно вообще щас! — в её голосе впервые прозвучал не упрёк, а чистый страх.

Но его не было.Того Валеры, который мог бы её услышать. Был кто-то другой. С чужими, холодными глазами. Его поцелуи были мерзкими — влажными, жадными, лишёнными всего, что было в них раньше. Его прикосновения грубы, будто он не обнимал, а покорял чужую территорию.

Она плакала,кричала, пока он не закрыл ей рот ладонью. Она пыталась вывернуться в коротких передышках, билась, но её сила была ничто против его одурманенной, бездумной мощи. Было ощущение, что это был совсем не он. Такого ледяного, пустого взгляда она не видела никогда.

Когда всё закончилось, он просто рухнул рядом и почти мгновенно провалился в тяжёлый, бездыханный сон. Надя лежала, не двигаясь, чувствуя, как по телу растекается не просто боль, а грязное осквернение. В тишине слышалось только его дыхание.

Она поднялась. Двигалась на автомате, как лунатик. В темноте, на ощупь, собрала разбросанную одежду: свое пальто, джинсы, что-то ещё. Потом подошла к комоду. В луче света из коридора тускло блеснуло кольцо — то самое, мамино, символ самой большой нежности, которую он ей дарил. Она сняла его. Положила на деревянную поверхность. Звонкий, окончательный звук.

Она была готова уйти. Рука уже тянулась к дверной ручке. Но тут из спальни донёсся новый звук — не храп, а тяжёлый, прерывистый хрип, будто ему не хватало воздуха, и резкое, судорожное подрагивание пружин кровати.

Надя замерла. Вся её обида, страх, отвращение — всё на мгновение отступило перед одной, вбитой в кучу мыслью: «А если умрет». Проклиная себя, свою слабость, свою непобедимую, глупую жалость, она резко развернулась и почти вбежала обратно в комнату.

В полосе света с коридора было видно, как он лежит. Всё его тело била крупная, неконтролируемая дрожь, как в лихорадке. Дыхание было неровным, с хлюпающими звуками.

Она подбежала, упала на колени рядом с кроватью. Её руки, только что собиравшие вещи для побега, теперь уже сами потянулись к его лицу, чтобы проверить пульс, отклонить голову, чтобы он не захлебнулся.

Перед ней был не Валера. Не Турбо. Перед ней был пациент в состоянии острой интоксикации с риском аспирации и остановки дыхания. Мозг щёлкнул, переключившись на автопилот, выработанный сотнями дежурств.

Её руки, холодные и твёрдые, действовали сами.

Звонить в «скорую»? Нет. Ни в коем случае. «Скорая» значит милиция, протокол, скандал, его карьера  закончится судом, её карьера — отчислением. Значит, справляться самой.

Так прошли минуты, растянувшиеся в часы. Она не плакала. Слёзы пришли бы потом, когда отключится адреналин. Сейчас она была единственным путем его  спасения.

Её любовь к нему, её ненависть к тому, что он сделал, её собственное разбитое тело — всё это было отодвинуто в дальний, нерабочий отсек сознания. Работало только чёткое, холодное знание: давление, пульс, дыхание, положение тела.

Она меняла холодные компрессы. Проверяла зрачки светом от его зажигалки — реакция была вялой, но была. Это давало слабую надежду.

В какой-то момент, уже под утро, хрипы стали реже, дыхание чуть глубже. Дрожь начала стихать, сменившись глубоким, патологическим сном-отключкой. Самое опасное, казалось, позади. Риск комы снижался.

Именно тогда, когда профессиональное напряжение немного отпустило, на неё нахлынуло другое. Она сидела на холодном полу, прижавшись лбом к его рёбрами,  и вдруг её всю начало трясти — мелкой, неконтролируемой дрожью, от которой стучали зубы. Это была реакция тела на пережитый шок, на насилие, на адреналин. Она обхватила себя руками, пытаясь сдержать эту дрожь, чтобы не разбудить его. И в этот момент поняла самое страшное.
Она спасла его. И теперь была привязана к нему ещё сильнее.

Не любовью. Не страстью. Ответственностью. Как врач, который вытащил пациента с того света и теперь не может просто уйти — он должен вести его дальше, наблюдать, не допустить рецидива. И свой уход, свой побег, своё кольцо на комоде она только что аннулировала одним этим  дежурством у его постели.

Когда в окне посветлело и его дыхание окончательно выровнялось, перейдя в просто тяжёлый хмельной сон, она поднялась. Ноги затекли, тело ныло. Она посмотрела на него — спящего, беспомощного, отвратительного в своей слабости. Потом тихо вышла, подняла с пола свою сумку. Не для того чтобы уйти. Она отнесла её обратно в комнату. Потом подошла к комоду, взяла кольцо. Не надела. Просто сжала в кулаке, пока металл не впился в ладонь. Решение было не принято. Оно было навязано. Её судьба, её «шрам вместо шва», теперь включала в себя и это — ночные бдения, страх очередного срыва, знание, что тот, кого ты любишь, может в любой момент превратиться в этого незнакомого, опасного зверя.
Она вновь села на пол, а голову положила возле его тела. В какой - то момент его рука опустилась на её плечо.