«Шрам вместо шва» || Турбо

Новый год прошёл так, как Надя представляла себе его в самых искренник, но уже почти забытых мечтах. Не та идеальная картинка из журнала, а живая: в кругу друзей, рядом с любимым. Все были счастливы и весёлы, пусть и пьяны. Её мечта исполнилась в причудливой, искажённой форме, но это не делало тепло в груди менее настоящим.

Под утро, когда самые стойкие — Вова и Зима — уже храпели на разложенных матрасах, пара ушла в квартиру Турбо. Места всем не хватало, да и им требовалась тишина.

— Какие у тебя планы на каникулы? — прошептал он в темноту, обвивая её рукой.

—Отдыхать. Устала я от больницы. А что будет, когда полноценно на работу выйду, вообще не знаю, — выдохнула она, зарываясь лицом в его плечо.

Правда была горькой: её, ещё студентку, из-за чудовищной нехватки кадров уже ставили на полноценные смены, а вчерашний главврач намекнул, что могут позвать ассистировать на операции. «Ты же лучшая студентка, справишься.», — сказал он.
—А у тебя?

—Вова дал отдохнуть до пятого. А потом будем дела делать и вопросы решать. Поэтому до пятого ты отдыхаешь вместе со мной, —  мурлыкал ей в шею, а она смеялась, от щекотки его дыханием.

Три дня они были в своей крепости, никуда не выходя, кроме того вечернего визита к деду первого января.

1 Января . Дом Мурата Шамировича

Новогодняя ночь с её шумом, дымом и бенгальскими огнями осталась позади, сменившись тишиной, которая здесь была не пустой, а наполненной — запахом старого дерева, книг, кофе и покоем, купленным годами и властью.

Мурат Шамирович сам открыл им дверь. На нём была  тёмная водолазка и мягкие шерстяные брюки. Он выглядел отдохнувшим и, что удивительнее, смягчённым.

—Входите, входите, не стойте на пороге, — его голос звучал приглушённо, без привычной стальной струны. — Раздевайтесь. Вижу, доехали нормально.

На столе стояло  оливье и селёдка под шубой, а тонко нарезанная  буженина, маринованные белые грибы в глиняном горшочке, икра не красная, а чёрная, в хрустальной икорнице со льдом, и горячее — рыба— явно с пылу, с жару, из духовки. Рыба была нежной, тающей во рту, а соус — шедевром простоты и глубины вкуса. «Это по старому семейному рецепту, от моей матери, — пояснил Мурат Шамирович, отламывая кусок белого хлеба. — Вера её переняла, а я… просто помню».

Первые минуты были натянутыми.Валера держался скованно, его взгляд скользил по стенам, по портретам, будто заново открывая это пространство, которое когда-то было для него чужим, а теперь… претендовало на звание хозяина. Надя чувствовала себя гостьей в чужой, слишком правильной жизни.

Но Мурат Шамирович, вопреки ожиданиям, не говорил о делах.

—Надежда, а как твоя учёба? — спросил он, накладывая ей рыбы. — Сложно, наверное, после всего, что было, к лекциям возвращаться?

Он слушал её сбивчивый рассказ об экзаменах внимательно,задавал уточняющие вопросы — не как следователь, а как заинтересованный человек. Потом обратился к Валере:

—А ты, внук, помнишь, как мы с тобой на той даче, под Казанью, плот мастерили? Тебе лет шесть было. И ты тогда молотком себе по пальцу…

—Помню, — хмыкнул Валера, и уголок его губ дрогнул. — Ты тогда сказал: «Не реви. Настоящий мужчина сначала дело доделает, а потом плачет, если надо». Я так и не заплакал.

—И плот достроили, — кивнул дед, и в его глазах вспыхнула тёплая, далёкая искорка. — И утопили его через час, проверяя, выдержит ли он нас обоих.

Разговор пошёл легко, сам собой. Мурат Шамирович рассказывал истории из молодости Валериной матери — Марины. Как она в детстве боялась лошадей, но упрямо лезла их гладить. Как выиграла школьную олимпиаду по литературе. Эти истории были лишены горечи, в них была жизнь, а не тень трагедии. Он говорил о Вере, своей жене, — как они познакомились на строительстве КамАЗа, как она могла одним взглядом его утихомирить.

Он ни разу не упомянул «бизнес», «разборки» или «понятия». Казалось, в этот день он отложил в сторону костюм авторитета и надел шкуру просто старика, деда, который хочет наверстать упущенные годы за одним столом с единственной семьёй.

Когда Надя помогала уносить тарелки, ненадолго вышла, Мурат Шамирович положил руку на руку Валеры.

—  Глаза хорошие у неё, — сказал он тихо, без пафоса. — Таких женщин надо на руках носить, Валер. Не повторяй моих ошибок. Не дай своей гордыне или «делу» затмить то, что по-настоящему важно.

Валера не ответил.Просто кивнул, смотря в стакан с вином. Но в этом кивке было больше понимания, чем в любых словах.

Перед уходом, уже в прихожей, Мурат Шамирович нежно, по-отечески, потрепал Надю по плечу.

—Приходите. Не по делу. Просто так. Здесь всегда будет для вас и чай, и ужин, и тихий уголок.

А Валере он просто крепко пожал руку,задержав её в своей на секунду дольше необходимого.

Они ехали обратно в молчании, но это было мирное, усталое молчание. Надя смотрела на огни города за окном и думала, что впервые за много недель почувствовала нечто, отдалённо напоминающее безопасность. Не ту, что куплена кулаками и угрозами, а другую — прочную, тихую, основанную на истории и кровных узах.  Это был первый день нового года, который начался не с похмелья, а с тихого, семейного ужина. И в этом уже была маленькая победа.

Остальные дни они просто растворялись в быте: валялись в кровати, смотрели «Кабачок "13 стульев"» по телевизору, подаренному Муратом Шамировичем, Надя читала вслух случайные статьи из «Огонька». Это было счастье-передышка, хрупкое и обманчивое.

3 января. Надя проснулась в девять. Валера, чей режим в эти дни окончательно сдвинулся к «ложись на рассвете, вставай к обеду», спал мёртвым сном. Она осторожно выбралась и пошла в ванную.

Сквозь шум воды её пронзил настойчивый, разрывающий тишину звонок в дверь. Она приоткрыла дверь, высунув голову.

—Валер, открой дверь!

—Открой сама, — донёсся сонный рык из спальни.

—Я сейчас в полотенце выйду, значит!

Пауза.Она знала его слабые места.

—Открою щас, — послышалось недовольное бурчание.

Он медленно поплёлся к двери, думая, что это пацаны заглянули. Но за порогом стояли совсем другие люди.

—Че забыл здесь? — Голос Валеры стал резким, а сон как рукой сняло. Он выпрямился во весь рост, блокируя проход.

—И тебе привет, сынок. Так-то это и моя квартира, — сказал мужчина с проседью в бороде, пытаясь заглянуть за его плечо.

—Это давно уже моя квартира. Или тебе документы показать? — Каждое слово было отточенным лезвием. Квартира была завещана ему матерью, Мариной. Это была его цитадель, его главный трофей в войне с прошлым.

—Ну что ты, не пустишь нас? Мы вот, со Светой, тебе твоего брата привезли показать. — Мужчина мотнул головой в сторону высокой женщины его же возраста. На её руках, завёрнутый в конверт, спал ребёнок, годовалый максимум.

Валера собрался что-то выдать, но его перебил голос из глубины квартиры.

—Валер, кто приходил? — Надя выглянула из ванной, думая, что он уже в спальне. Увидев его у двери, она подошла ближе и замерла, заметив незнакомцев.

—А это кто? Невеста твоя, да? — с фальшивой сердечностью спросил отец.

—Какая разница?! Валите куда шли.

—Валер, ну сын же маленький… Хоть о нём подумай!

—Надо было думать, когда пёрлись сюда без предупреждения! — В его глазах вспыхнула та же слепая ярость, что и в ночь, когда её похитили. Он бросил взгляд на Надю, и она прочла в нём готовность вышвырнуть их на лестницу силой. Но её сердце сжалось при слове «ребёнок».

—Кость, ну что ты с ним церемонишься? Сейчас милицию вызову, пусть бандита этого заберут и всё! — просипела женщина с прокуренным, хриплым голосом.

—Слышишь, ты… че вякнула?! — Он сделал резкий шаг вперёд, кулаки сжались. Но Надя вцепилась в его руку изо всех сил, ногтями впиваясь в кожу.

—Идите куда хотите, — это были последние слова, прежде чем дверь с глухим стуком захлопнулась перед носом гостей. Жалости к ним у него не было. Ни капли. Кроме… брата.

— Это же папа твой? — тихо спросила она, не отпуская его руку.

—Он самый. Притащил всю новую семью свою на показ, — он не знал, куда деть злость, поэтому распахнул форточку и прикурил.

—Валер, давай пустим их. Хоть на ночь. У них же ребёнок… На морозе, на вокзале… Он может заболеть. — В её голосе звучала неподдельная боль. Она была из тех, кому достаточно было капли ложного участия, чтобы забыть прошлые обиды.

Услышав, как «мило» отец обращался к сыну, её сердце растаяло. Но Валера не забыл. Он помнил всё: пьяные побои, уход к другой, похороны матери, на которые тот не явился.

—Надь, я не хочу знать этого человека. Хочу забыть его лицо. А ты мне предлагаешь пустить его ночевать.

—Пожалуйста, — она прижалась к его спине, обвивая руками. Её мокрые волосы оставили след на его майке.

—Нет, Надь. Я всё сказал. Пусть валят обратно в Ульяновск.

— Надь, а на кого ты учишься? — спросил Костя, делая глоток чая.

Всё-таки ей удалось убедить Валеру.Он пустил их на один день, предупредив сквозь зубы: «За один косяк — на улицу».

—На хирурга, — улыбнулась она, сидя напротив мужчины. Рядом, будто грозовая туча, молчал Валера, уставившись на мачеху.

—Женщина хирургом быть не может, — с той же противной, снисходительной интонацией заявила рыжая Света.

—Ну, если мозгов не хватает — то да, не может. Ты же, вроде, домработница? — Валера улыбнулся саркастической, холодной улыбкой.

—Кость, что он себе позволяет! — возмутилась женщина.

—Свет, он шутит, — отец отвёл взгляд, и его глаза упали на руку Нади, где блестело тонкое золотое кольцо. — Валер, а не рано дарить украшения матери?

Парня настолько всё бесило, что он молча встал из-за стола и ушёл в спальню. Надя бросилась за ним, прикрывая дверь.

—Вы угощайтесь, я чуть позже вынесу постельное бельё!

Валера стоял лицом к окну, спиной напряжённой струной. Она подошла сзади, положила ладони ему на лопатки, начала мягко разминать зажатые мышцы.

—Ты чего?

—Я не могу там сидеть. Они меня бесят. Он, его жена, их лицемерные рожи… Если я останусь, я кому-нибудь из них двоих въебу. — Он говорил ровно, но в каждом слове была стальная пружина гнева.
Надя не знала,что ответить. Она просто гладила его по спине, по рукам, пытаясь снять напряжение. Он вдруг резко обернулся, взял её лицо в ладони.

—Твоя доброта нас двоих скоро погубит, — сказал он без улыбки.

Через время они вышли вместе: Надя — чтобы дать гостям постельное бельё, Валера — в туалет.

—Наденька, мы вот собрались погулять, покажу Свете родные просторы, — объявил Костя, уже одеваясь.

—Хорошего вечера, — кивнула Надя, а потом взгляд её упал на дверь в комнату, где спал ребёнок.

— А Коля?

—Он спит. Успеем вернуться, как проснётся.

Дверь захлопнулась.

—Они конченные. Если этот отпрыск будет орать, я убью их всех, — прошипел Валера, уходя в спальню.

Надя приоткрыла дверь в гостиную, чтобы слышать ребёнка, и прилегла рядом с Валерой. Неожиданно для себя, Надя провалилась в сон.

Её разбудил не крик, а… тишина. Настороженная, неестественная. Она открыла глаза. Валеры рядом не было. Сердце ёкнуло. Она вышла в коридор.

Из гостиной доносилось низкое, непривычное бормотание. Девушка подкралась к дверному проёму и застыла.

Валера сидел на краю дивана, держа на руках маленького Колю. Младший брат, с мокрыми от слёз ресницами, с интересом хватал его за большой палец. А Валера… Валера что-то невнятно рассказывал ему. О машинах? О футболе? Непонятно. Но в его грубом, обветренном лице было что-то неузнаваемо мягкое.
—Ну че, перестал реветь? Молодец. Вырастешь — возьму тебя в универсам, — он ткнул ребёнка легонько в нос. Тот засмеялся булькающим смехом.

—Ты так детей любишь? — не удержалась Надя, прислонившись к косяку.
Он вздрогнул,но не стал отстраняться.

—Этот-то всё-таки свой, — коротко бросил он, но по тому, как он придерживал детскую головку, было видно всё. — В универсам  это я погорячился. Лучше к моей жене в больницу. Будешь хирургом, как твоя… как Надя.

— Жене? — переспросила Надя.

— Будущей. —коротко ответил он, не отвлекаясь от малыша.

—Стой, не двигайся! Я вас сфотографирую! — прошептала она, и сердце её забилось от какого-то щемящего, светлого восторга. Она побежала за своим стареньким фотоаппаратом, боясь пропустить этот момент. Момент, когда в его железной крепости появилась первая, едва заметная трещина, и сквозь неё проросла нежная, хрупкая поросль.