«Шрам вместо шва» || Турбо

Весь день Надя металась, как белка в колесе , которое крутила не она. Сначала - бегом в университет, на экзамен. Потом - к нотариусу, где оставляла подпись под документами. Затем - стремительный набег на квартиру Валеры. Она, словно вор, хватала первое попавшееся: учебники, немного одежды, аптечку. Ничего лишнего. Вещи для выживания, а не для жизни.

И наконец, Зима, мрачный и молчаливый, проводил её до самого порога. До старого-нового порога.

- Лучше слушай Турбо. Не высовывайся, - буркнул он, разворачиваясь, и его фигура растворилась в зимних сумерках.

Надя вставила ключ, повернула. Скрипнула тяжёлая дверь.

И застыло сердце.

Воздух был неподвижным, густым от пыли и ушедшего времени. Везде были воспоминания. Вот здесь, у окна, бабушка пила чай. Здесь лежала её вышивка. Каждый предмет, каждая поверхность, покрытая серым слоем забвения, кричала о её отсутствии. Даже фотография в рамке на пианино Лидия Николаевна с мягкой, мудрой улыбкой .

Первым делом Надя подошла к ней. Аккуратно, бережно, платком смахнула пыль с гладкого стекла. И замерла, гладя пальцем образ самого близкого человека.

- Бабуль... Мне так тяжело без тебя, - выдохнула она, и голос сорвался в шепот. - Если бы ты была жива... я бы жила совсем по-другому...

Слёз уже не было. Она поставила фотографию на место, и бабушкины глаза, теперь чистые и ясные, словно смотрели прямо в её душу. Судят? Жалеют?

Не думая больше, Надя рванула на кухню за ведром и тряпкой.
Весь день она вымывала квартиру до скрипа. Стирала залежавшиеся вещи, разбирала завалы на балконе тот самый, до которого у бабушки всё не доходили руки.

К вечеру, плюхнувшись в бабушкино кресло, она глянула на часы. Половина двенадцатого. Сердце ёкнуло слабой, робкой надеждой.
«Час остался...Придёт ли?»

Взяв полотенце, она отправилась в ванную. Наполнила старую эмалированную ванну теплой водой, погрузилась в неё, стараясь смыть пыль, Мысли путались, теряясь во времени.

Её вывел из оцепенения стук. Ненастойчивый, но твёрдый. Она вздрогнула, вся напрягшись. «Ещё не рано для прихода Валеры. »
Обернувшись в большое банное полотенце,на цыпочках подкралась к двери, прижимаясь к глазку. За мутным стеклом стоял знакомый силуэт. Он.

- Я сейчас! Быстро! - крикнула она, распахивая дверь, мельком ловя его взгляд, и тут же рванула обратно в ванную, захлопнув за собой дверь на щеколду. Сердце бешено колотилось. Она торопливо, почти срывая кожу, вытерлась, натянула пижаму, наскоро выжала волосы.

Когда она вышла, он стоял в зале. Не разделся. Он рассматривал старый сервант за стеклом - это бабушкин хрусталь, поблёскивающий в полутьме, и фотографии. На ней десятилетняя Надя с двумя косичками и беззубой улыбкой на школьной линейке.

- Милая ты была, - произнёс он, не оборачиваясь, тыча пальцем в стекло.

- А сейчас хуже? - она устало опустилась на диван, глядя в его спину.

Он медленно повернулся.

-Надь, ну ты же поняла, в каком я смысле. Сейчас ты ещё лучше. -
Он сделал шаг,тяжело опускаясь рядом. От него пахло морозом, табаком и чем-то металлическим, чужим.

-Кощей всем вставил по первое число, за то, что без его ведома пошли. Ещё... Пальто того завалил. Который Ералаша.. ты поняла. А завтра, кстати, похороны Миши.

Слова падали, как камни. «Завалил». «Похороны». Надя сжала пальцы в замок, чтобы они не дрожали.

-Валер... Мне надо пойти туда. Я не смогу тут сидеть.

-Нет, - отрезал он, и в голосе не было места для обсуждения. - Ты сидишь дома. Мы Договорились.

-Но...

-Я тебе ещё раз говорю - нет. - он перебил её, поворачиваясь к ней всем корпусом. Взгляд был тяжёлым, непробиваемым. - Я уверен, что за всем следить будут. Увидят тебя рядом со мной и всё. Кощей завтра будет решать со старшими хади-такташскими. Как решит, так и будешь выходить. Пока что, сиди дома, вон, пирожков напеки.

Надя замолчала, закусив губу. Спорить было бесполезно. Но в голове уже созревала тихая, упрямая мысль: «Выйду рано утром. Никто не увидит».

Они сидели и ещё какое-то время общались, пока не наступила тишина. И тогда, стыд подступил к горлу, прежде чем она выдавила следующее:

-Мне... очень стыдно просить. Денег нет совсем. Можешь занять? Я в следующем месяце верну... - она уставилась в складки своих штанов, чувствуя, как горят щёки.

Он, не говоря ни слова, полез в карман куртки, которую не успел снять, все ещё грелся после дня, проведённого на морозе. Достал купюру с суровым профилем Ленина, хрустящая «пятидесятка» . Символ несусветного богатства для студентки. Девушка крутила эту бумажку в руках, не веря глазам.

- Не возвращай. Я принёс тебе хлеб, картошку, ещё чего-то, её помню. Все на кухне. Завтра сходи в ларёк, вон под домом. Если не хватит, пусть на меня запишут. Я занесу.

В его словах не было великодушия.Была простая констатация факта: он обеспечивает. Это его долг, как считал он.

- Спасибо большое, - прошептала она, принимая деньги. Пальцы коснулись его шершавой ладони. Затем её взгляд поднялся выше, к его голове, именно к ране. - Обработаю сейчас, - сказала она твердо.

Она достала перекись, вату, пинцет. Стоя перед ним, вытянувшись на цыпочках, пыталась найти удобный угол. Увидев её усилия, он молча обхватил её за талию и усадил к себе на колени, лицом к себе.

Внезапная близость, его тёплые, сильные руки на её бёдрах заставили её на секунду затаить дыхание.

- Если попадёт какая-нибудь болячка туда, потому что ты не соблюдаешь меры осторожности , я не знаю, что с тобой сделаю, - пробормотала она, уже сосредоточенно дуя на воспалённые края раны, чтобы не щипало.

- А раньше всё заживало и так, - усмехнулся он, но не сопротивлялся. Его глаза, пристальные и усталые, изучали каждую её черту так близко.

- Надеюсь, ты останешься на ночь? - она спросила тихо, чувствуя, как веки отяжелели. Спать хотелось дико, но побыть с ним, в этой тишине, без войны снаружи, хотелось ещё больше.

- Нет. Чуток побуду и уйду, - он вздохнул, и в этом вздохе была вся тяжесть его мира, от которой ему не сбежать даже здесь.

Закончив, она швырнула окровавленную вату на столик и попыталась подняться. Но его руки, лежавшие на её бёдрах, сжались, не отпуская. И прежде чем она успела что-то сказать, его губы нашли её. Поцелуй был не нежным, а жадным, требовательным, как глоток воды в пустыне. В нём была вся накопленная за день ярость, страх, усталость - и потребность в подтверждении, что он ещё здесь, что она - его.

Она хотела отстраниться, прошептать что-то, но он не дал. Его пальцы, грубые и уверенные, нашли пояс её пижамы, скользнули под ткань . Она замерла, а потом - обмякла.

Его прикосновения были прямыми, лишёнными лишней нежности, но от этого - только честнее. Он снял с неё пижамную кофту, не отпуская её губ. Кожа к коже. Тепло к теплу. Она ответила ему той же прямотой, пальцы вцепившись в его волосы, потом в край его футболки.

«А что, если... что, если я ему не понравлюсь? Что, если это слишком сложно, слишком неловко? Что, если он разочаруется, уйдёт и найдёт другую - проще, смелее, лучше знающую, как это делается?»

Этот страх жил в ней с самого начала, с первого поцелуя в поезде.

Страх оказаться недостаточно хорошей для его жестокого, прямолинейного мира.

Она обмякла. Не в поражении, а в доверии. Доверии к нему, к этому моменту, к странной правде их связи. Если уж он выбрал её - тихую, неопытную, вечно чего-то боящуюся - среди всех доступных девиц района, то, может, она и вправду ему нужна. Именно такая.

Он поднял её, не разрывая поцелуя, и перенёс на расстеленное на диване одеяло. Не было спешки, но была настоятельность.

Для Нади это не было похоже на её смутные девичьи фантазии. Это было проще и страшнее. Это было про то, как боль отступает перед другим, более острым чувством. Как страх растворяется в тепле его кожи. Как одиночество отступает под тяжестью его тела.

Когда всё закончилось, они лежали, сплетённые в клубок конечностей, дыша в унисон в тишине комнаты. На её коже ещё горели следы его пальцев, а внизу живота сладко ныло. В голове не было мыслей, только белый, умиротворяющий шум усталости и странное, новое ощущение .

Он первым нарушил тишину, тяжело поднимаясь. Звонко чиркнул зажигалкой, осветив на мгновение его профиль и её разметавшиеся по дивану волосы.

-Надь, - его голос был хриплым. - Слово дай. Не выйдешь завтра. Никуда.

Она, не открывая глаз, лишь кивнула в темноте, прижимаясь лицом к ещё тёплому месту, где только что лежал он. Слово. Какое слово она могла дать, когда всё её существо только что поклялось ему молчанием своего тела?

Он одетый, уже пахнущий улицей, наклонился, коснувшись губами её плеча.

-Спокойной, моя золотая. Закрой за мной дверь.

Дверь тихо закрылась. Надя лежала неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам на лестнице. Она натянула на себя одеяло, свернулась калачиком. Перед сном в голове пронеслась мысль. Завтра она всё равно пойдёт на похороны.