«Шрам вместо шва» || Турбо

Тишина в больничном коридоре была обманчивой, как затишье перед шквалом. Слова Валеры висели в ней тяжёлыми, неоспоримыми гвоздями.

— Берёшь справку. Что ушла на больничный. Недели на три. И сидишь у бабушки. Никуда одна. Даже к окну не подходи. Поняла меня?

Он говорил,глядя куда-то мимо неё, в серую больничную стену. Сам не хотел, отрывать от себя, заперать, как вещь. Но её безопасность теперь была самым важным.

— У меня последние два экзамена. В понедельник и в среду, — её голос прозвучал тонко, оборванно. Она боялась, что он скажет «нет».

— Блять, Надь… — он провёл рукой по лицу, и в этом жесте впервые читалась беспомощность. — Так… Зима. Он завтра выйдет. Он проведёт. И в среду тоже.

— А ты? — она подняла на него глаза, и в них была не просьба, а потребность. Увидеть его. Убедиться, что он — точка отсчёта в этом хаосе.

— Буду приходить. Поздно ночью, — он наклонился, и его шёпот коснулся её уха горячим, сдавленным воздухом.

До Нового года — полторы недели. А она будет прятаться. Как мышь.

— Всё будет хорошо, моя золотая, — он поцеловал её в висок — сухо, быстро, как ставит печать. Сделал шаг назад — и тело его вдруг опасно качнулось, заплетаясь. Надя инстинктивно прыгнула с подоконника, подхватывая его.

— Валер! Пойдём.

Она закинула его тяжелую руку себе на плечи,ощущая, как вся его масса, вся его сила сейчас висит на ней хрупким грузом. Медленно, шаг за шагом, повела обратно в палату. Уложила. Его кожа была липкой и холодной.

На прикроватной тумбочке,на ощупь, она нашла единственный блистер с таблетками. Вложила ему в руку.

— Я утром зайду. Отдыхай, — поправила одеяло и хотела уйти, но его пальцы — слабые, но цепкие — сжали её запястье.

— Будь аккуратна, моя хорошая.

Она лишь кивнула,не в силах вымолвить ни слова, и вышла в коридор.
Прислонившись спиной к холодной кафельной стене, ладонями прикрыла лицо. Осознание, тупое и тяжёлое, как булыжник, никак не доходило до мозга. Всё, что он сказал, — не сцена из кино. Это правда. Её правда. В том идеальном, хрупком мире из учебников и белых халатов, где она жила раньше, люди не убивали в зависимости  " при делах" человек или нет. Не шантажировали любовью. Не объявляли войну.

— С тобой всё хорошо? — тихий голос Наташи выдернул её из оцепенения. Подруга стояла рядом, понимая всё без слов. — Он тебя обидел? Ты вся заплаканная. Он ведь всё-таки бандит, да?

От этих слов, от этой простой, житейской логики, Надю захлестнула волна дикой ярости. Не на него. На всю эту несправедливую простоту.

— Да, Наташ! Он группировщик! Что теперь, осудишь? Или побежишь начальству доложишь? — она развела руками. — Прости… Просто навалилось.

Она опустилась на стул, и тут же её обняли. Крепко, по-сестрински.
—Не буду я тебя осуждать. Ты не девочка. Думаю, понимаешь серьёзность. И начальству не скажу, не бойся, — голос Наташи был тихим, бережным, будто она боялась спугнуть хрупкое существо. — Просто… Он же в случае чего выберет не тебя. А пацанов своих.

Надя молчала. Глотала комок в горле. В глубине души она знала, что это правда. Самая страшная из всех. Но мозг отказывался принимать этот приговор, цепляясь за его «слово пацана», за его ночные приходы, за тепло его рук.

Не выдержав напора, она начала проваливаться в сон прямо на стуле. Наташа, видя это, сделала ей единственную возможную услугу: отвела в перевязочную и укрыла халатом. «Поспи два часа». Но два часа растянулись в четыре.

Очнувшись, она умылась ледяной водой, стряхивая с себя тяжёлые грёзы, и рванула к Валере. Её смена кончилась, но её главная служба только начиналась.

8 утра. В палате №36 уже было тесно от мужских тел и низкого гула голосов. Марат, Турбо, Пальто, Зима. Они стояли, словно тёмный совет, а не посетители у постели. Надя застыла в дверном проёме, сканируя их лица, руки, позы — ища новые раны, новую беду.

— Надюх! Чего застряла? Иди сюда! А лучше — с головой ему что сделай, а то херь несёт! — Зима встретил её с привычной, нарочитой бодростью. Будто они не в больничной палате, а у гаража, и ничего страшного не случилось.

— Наденька, вы скажите им… С семи утра здесь орут, — тихо, но с упрёком сказала пожилая женщина, койка которой находилась в углу, у окна.

— Слышишь… — начал Марат, но Надя его перебила. В её голосе зазвучали неожиданные для неё самой нотки твёрдости — от усталости, от ответственности.

— Алсу Расимовна, извините. Они уходят уже.
Она мотнула головой в сторону двери.Они, покосившись, но покорно, потянулись наружу. За ними — Турбо.

— Валер, тебе надо перевязать, — она преградила ему путь в проёме двери.

— Не нуди, Надь. Мне лучше. И не нужна она, — лёгким, почти небрежным движением он сорвал с головы бинт. Кудрявые волосы упали, скрывая шов, будто и не было ничего. Этот жест — вызов болезни, вызов опасности, бесил её до дрожи.

— Не мурчи, идём, — он перехватил инициативу, взяв её за локоть и выводя в коридор.

— Слышите, пацаны… А это случайно не по нашему душу? — Марат, стоявший у окна, произнёс это тихо, но все обернулись.

На улице, в утренних сумерках, неспешной, целенаправленной походкой шли пятеро. Не просто парни. Парни с битами. Их взгляды были прикованы к больнице.

Тишина взорвалась движением. Все ринулись в палату к Вове, которого как раз оперировала Наташа. Надя, парализованная на секунду непониманием, получила резкий рывок за руку.

— Надь, что за ерунда?! Ты зачем их привела?! — крикнула Наташа. — Аккуратно, щас заражение попадёт и ногу отрезать придётся!

— Сплюнь! Это брат мой! — рявкнул Марат, помогая перекладывать ещё не очнувшегося от наркоза Вову на каталку.

— Через задний лифт! Быстро! — скомандовала Надя, и её голос, к её собственному удивлению, не дрогнул.

Они ввалились в грузовой лифт — девушки, Вова на каталке, Марат, Турбо и Зима, прикрывающие дверь. И тут по коридору на них, тяжёлым гулким бегом, ринулись те самые парни с битами.

Турбо среагировал первым. Рванул с кронштейна огнетушитель, сорвал чеку. Белая, удушающая пена хлынула в коридор, ослепляя и сбивая с толку. Пальто, вынырнув из облака, коротким, жёстким ударом сбил с ног первого, кто успел приблизиться.

Лифт тронулся. Наташа, не отрываясь, продолжала накладывать шов, её пальцы летали в такт качанию кабины.
—Стерильную салфетку! Держи! — бросила она Наде, и та, автоматически, как на лучшей практике, подала нужное. Вова застонал, открывая глаза.
—Красавица, а как тебя зовут… — прохрипел он, глядя на Наташу, и попытался улыбнуться сквозь наркозную муть.

Выход из подземелья во двор ослепил зимним светом. И тут на их пути встала женщина с маленькой девочкой за руку. Женщина с лицом, как две капли воды похожим на лицо Андрея-Пальто. В её глазах было непонимание происходящего.

— Мам, всё хорошо! Потом объясню! — крикнул Андрей, грузя старшего  в открытую «буханку».

— Мам! А Андрей — без шапки! — звонко заявила девочка, тыча в него пальцем. Надя, глядя на эту сцену, на секунду застыла с невольной, болезненной улыбкой.

— Надь, не тормози! — Марат потянул её, заталкивая в машину. Она втиснулась на заднее сиденье рядом с Вовой и только тогда увидела за рулём Валера. Его профиль был напряжён.

Машина рванула с места, шины завыли по снегу.

— Надь! Ложись!

Крик Марата опередил событие.В заднее стекло с оглушительным треском врезался булыжник, паутина трещин поползла по стеклу. Преследователи остались позади. Но впереди, перекрывая выезд со двора, замер милицейский УАЗик.

В салоне взорвался хаос голосов:
—Гони, Турбо!
—Вова, не дергайся, сука!
—Направо, направо!
Надя сидела,вжавшись в угол, пальцами впиваясь в сиденье. Её мир сузился до рёва мотора, до криков, до пульсирующей боли в висках. Единственная ясная мысль: «Если поймают… Меня отчислят». Даже сейчас, на краю пропасти, её страшила потеря не жизни, а статуса. Последней привязки к норме.

Турбо, не сбавляя, рванул по узкому проезду между гаражами, чиркнув дверью по кирпичу. Полицейская машина не успела развернуться.

Качалка.

Надя, не дожидаясь команд, выхватила из ржавого шкафа аптечку и опустилась на колени рядом с Вовой. Руки сами делали дело: антисептик, салфетка, свежий бинт. Она стала центром тишины в этом муравейнике.

—Смотрите. Промывать — так. Бинтовать — так. Понятно? — коротко проинструктировала она младшего брата пострадавшего. Тот лишь зачарованно кивал, глядя на её уверенные движения.

— Всё, отгнал, — запыхавшись, ввалился Зима. — Надь, время-то… Девять часов. Тебе на экзамен не пора?

—Я забыла. Мне идти надо. — она поднялась, кинув на Вову быстрый, профессиональный взгляд. Тот уже приходил в себя, что-то невнятно бормоча.

—Надь, погоди! — за ней шагнул Турбо, но Зима не отходил. — Зима, поговорить надо.

Только тогда Зима,поняв, отступил к остальным.

Турбо подошёл вплотную. Достал из кармана ключ — один, на простой стальной петле.

—Возьми. Как уйдёшь — под коврик. Получишь ключи от квартиры, сразу туда. Сиди молча. Я потом всё принесу. Сегодня после двенадцати жди.

Она кивала,не в силах вымолвить ни слова, сжимая в кулаке ключ. Развернулась, чтобы бежать к Зиме,но он  снова остановил. Но на этот раз — поцелуем.  В нём было прощание, обещание и страх — всё сразу.

—Эй, романтик, мы опаздываем так-то! — донёсся окрик Зимы, но в нём не было насмешки.

— Удачи, моя золотая, — он прошептал ей в губы.

Надя кивнула,судорожно улыбнулась и рванула прочь, натягивая на ходу своё лёгкое пальто. Ей нужно было бежать. Сначала на экзамен — защищать свою старую жизнь. Потом в пустую квартиру — ждать, когда в неё войдёт её новая.