ГЛАВА 16. «Подсолнух. »
К половине второго ночи Надя легла на кровать, закрыв глаза на секунду, как думала она, но по итогу провалилась в сон.
Валера не суетился, но каждое его движение было отточено, лишено привычной домашней небрежности. Он проверял снаряжение, раскладывая предметы на столе: фонарь, перчатки, складной нож, обоймы. Звук металла о дерево резал тишину. В момент, когда он выронил нож, Надя резко дернулась, приоткрывая глаза. Сердце сжималось в ледяной комок.
Он встал из-за стола, и его взгляд на секунду задержался на ней — не на её лице, а где-то сквозь неё, словно оценивая ресурс или помеху.
—Ложись, у тебя завтра экзамен, не жди, — бросил он глухо, уже надевая чёрную водолазку. — Дела. Может, до утра.
Это прозвучало как приговор. Она не смогла сдержаться.
—Валер… — её голос дрогнул, выдавая всю накопившуюся тревогу. — Пожалуйста… будь аккуратен.
Он замер, спиной к ней, и она увидела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью. Когда он обернулся, в его глазах не было ничего, кроме холодного, нетерпеливого раздражения.
—Надя, хватит, — его голос был тихим, но острым, как лезвие. —Ты думаешь, твои слёзы или слова сейчас мне помогут? Они мешают. Мне нужно, чтобы голова была чистой. Чтобы я знал, что ты тут сидишь, молчишь и не создаёшь лишних проблем. Всё, что от тебя нужно — это тишина. Поняла?
Её будто окатили ледяной водой. От его слов, от этой безжалостной логики, в которой её забота превращалась в обузу, перехватило дыхание. Она кивнула, опустив глаза, чувствуя, как жгучий стыд и обида подступают к горлу.
Он развернулся, чтобы уйти. Его рука уже тянулась к ручке двери. И тут произошёл сбой. Он замер, сжав кулак. Плечи его на мгновение ссутулились, будто под тяжестью невидимого груза.
Он резко обернулся, сделал два быстрых шага к ней, схватил её за лицо обеими руками — не нежно, а почти грубо, с отчаянием того, кто ненавидит слабость, особенно в себе.
И поцеловал. Это был не ласковый прощальный поцелуй. Это был жёсткий, короткий, почти злой поцелуй, в котором было всё: и ярость на ситуацию, и страх, и запретная нежность, которую он так старался задавить. Он оторвался так же резко, как и начал, его дыхание было сбившимся.
—Сиди здесь. На все замки, — прохрипел он, больше не глядя на неё. — И выбрось эту дурь из головы.
Он исчез за дверью. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Этот поцелуй, вместо утешения, оставил на её губах вкус соли и отчаяния. Он был не утешением, а последней вспышкой чего-то человеческого перед погружением во тьму.
План «Подсолнух». 3:10.
Заброшенный мучной склад.
Туман, как грязная вата, обволакивал ржавые конструкции. Турбо стоял в тени разбитой будки, сливаясь с темнотой. Его лицо было пустой, бесстрастной маской. Ни страха, ни сомнений. Только фокус. Внутри — идеальная, ледяная тишина. Той самой тишины, которую он требовал от Нади. Теперь она была и в нём.
Ровно в одиннадцать в разрыве тумана показались фары фуры. Глухой рёв мотора. Машина остановилась у ворот. Зима вышел навстречу.
—Хлеб привёз? — голос без интонаций.
—Для Подсолнуха, — отозвался из кабины водила, Семён.
Ворота скрипнули. «КРАЗ» въехал во двор, к зияющему чёрному проёму третьего ангара. Работа началась.
Турбо руководил молча, жестами. Он был не человеком, а механизмом. Вспышка его фонаря выхватывала из темноты лица пацанов, тяжёлые ящики, летящие с кузова. Принять. Передать. Поставить. Следующий. Его мышцы работали автоматически, дыхание ровное, несмотря на нагрузку. В голове — только схема: ящики для «Дуба», для «Сосны», для «Липы». Личное участие было сведено к нулю. Даже когда он вскрыл один из ящиков по указанию Семёна и увидел под слоем ветоши пачки денег и странные маленькие пакеты, его лицо не дрогнуло. Внутри что-то сжалось в тугой, холодный узел опасности, но внешне — ничто. Он лишь кивнул Семёну, закрыл крышку и отставил ящик в сторону — на личную, особую ответственность.
Операция шла как часы. Разгрузка, погрузка в другие машины, убытие машин в ночь. Зачистка территории. Турбо сам прошёлся по периметру, подбирая случайный окурок, следы сапог. Всё чисто.Когда последний звук мотора затих в тумане, он остался один. Только он, два загадочных ящика в багажнике «Москвича» и густой мрак.
Он подошёл к таксофону у проходной, бросил монету. В трубке — три гудка.
—Урожай убран, — сказал он ровным, лишённым всяких эмоций голосом. — Поля пусты. Два мешка — под моим замком.
—Жду завтра, — коротко бросил Кощей и положил трубку.
Турбо повесил трубку. Операция завершена. Успешно. Без единого косяка. Он обернулся и посмотрел на тёмный силуэт склада.
Он сел в машину, завёл мотор. Стрелки часов на приборной панели показывали половину третьего. Он ехал по пустынным улицам обратно, к тому свету в окне, который должен был гореть.
И чем ближе он был к дому, тем сильнее давила та самая «слабость» — тяжёлое, тёплое, невыносимое чувство вины и тяги к тому, от чего он так яростно отказывался несколько часов назад.
План «Подсолнух» был выполнен безупречно. Но цена за эту безупречность только сейчас начинала открываться в полной мере.