ГЛАВА 12. «Изгнание»
Дорога в Казань пролетела как тяжёлый, дремотный миг. Надя возвращалась, прижимая к себе сумку, в которой лежала её главная добыча из Москвы — та самая фотография. Она улыбалась во все тридцать два зуба, перебирая в памяти огни Красной площади, смех, его руку на плече.
Эта улыбка замерла на пороге собственной квартиры. Встретила её мать. Не с объятиями, а с мокрой, скомканной тряпкой в руках и лицом из серого, непробиваемого камня.
Воздух в прихожей был густым, как перед грозой.
— Мам, привет, — выдавила Надя, чувствуя, как тревога сжимает горло. — Что-то случилось?
—Ты где была? — вопрос прозвучал ровно, без интонации, в спину. Мать не обернулась, продолжала вытирать уже сияющую полку.
—У Наташи… Я же предупреждала. На дачу ездили.
—Не ври мне в лицо! — тряпка с хлюпающим звуком шлёпнулась в раковину. Мать развернулась. Её глаза были сухими и страшными. — Как только совести хватает! Мне тётя Алия всё рассказала! Видела тебя с этим уродом! Как он тебя встречал! Как ты с ним целовалась! Как в поезд с ним и его шпаной садилась! Даже это видели!
—Мам… — Надя отступила назад, наткнувшись на дверной косяк.
—Ты знаешь, кто он такой? — мать перебила её, делая шаг вперёд. Её шёпот был громче крика. — Уголовник! У него руки по локоть в крови! Ты с ним либо в канаве сгниешь, либо тебя с перерезанным горлом найдут!
—Она откуда знает, что он… Он меня, наоборот, защищает!
—Защищает? — мать истерично засмеялась, и в этом смехе не было ничего, кроме ненависти и отчаяния. — От чего? От хорошей жизни? От института? Он тебя первой и продаст, идиотка! Или уже продал? Деньги ему нужны? Это он тебя на панель и подсадил?!
Это было уже слишком. Что-то рванулось внутри. Горло сдавил спазм ярости и обиды.
—Закрой рот! — крикнула Надя впервые в жизни, и её собственный голос показался ей чужим, хриплым. — Ты ничего о нём не знаешь!
—Ага, — мать замолчала, и её лицо стало абсолютно пустым, ледяным. — Теперь я поняла. Нашла себе «настоящего мужчину». Уголовника. Ну что ж.
Она выдохнула, и следующие слова прозвучали тихо, отчеканено, как смертный приговор:
—Вон из моего дома. Вали к своему сутенёру. Он сегодня-завтра тебя по кругу пустит. Ты — позор. Если бы тебя бабка твоя слышала… Живи в той грязи, которую сама выбрала. Ты мне больше не дочь. Забирай свои манатки — и вали куда хочешь. Но если тебя под забором изнасилованную или убитую найдут… ко мне пусть не идут. Хоронить не буду.
Она закончила и отвернулась к окну.
Слёзы текли по лицу Нади горячими, солёными ручьями, но она уже не чувствовала ничего, кроме оглушительного гула в ушах. Она забежала в комнату, не снимая сапог. Механически открыла ту самую дорожную сумку и стала запихивать в неё первое, что попадалось под руку: учебники, тетради, свитер. Вся её жизнь умещалась в один старый рюкзак.
На улице её накрыло. Она отшагала от подъезда, опустилась на обледеневшую лавочку и разрыдалась — беззвучно, содрогаясь всем телом, давясь собственной беспомощностью. Обида была горькой и удушающей. Не столько на слова, сколько на несправедливость. Мать поверила чужой старухе, но не захотела поговорить с ней. Не поддержала. Не спросила: «Дочка, что случилось?».
Выбора не было. Она подошла к таксофону. Набрала номер Валеры. Длинные гудки. Потом — номер Зимы. Тот же монотонный звук. Паника начала подступать комом к горлу. Тогда она побежала. Туда, куда её пускали только в крайнем случае. В качалку.
Она изо всех сил барабанила в обитую железом дверь подвала. Через пару минут ей открыл незнакомый высокий мужчина с усами и суровым взглядом.
—Можно… Турбо позвать, пожалуйста? — выдавила она, чувствуя, как стыдно за своё опухшее, заплаканное лицо.
Мужчина,не говоря ни слова, обернулся и крикнул вглубь помещения:
—Турбо! К тебе!
Он появился через мгновение, на ходу застёгивая куртку. Его лицо было недовольным.
—Ты чё пришла сюда? Я же говорил — сегодня с пацанами сидим! Чтоб без зова не… — он замолчал на полуслове, разглядев её. Взгляд его из раздражённого стал острым, сосредоточенным. Он шагнул ближе. — Что случилось?
— Мама узнала… что я с тобой… — голос её снова предательски дрогнул. — И выгнала из дома. Валер, мне некуда идти. Понимаешь?
Он тяжело, почти беззвучно выдохнул, но не стал задавать лишних вопросов. Просто обнял её, забрал сумку из дрожащих рук и повёл внутрь. На лестнице она уперлась.
—Я не хочу, чтобы они меня видели такой…
—Надь, — он остановился и повернул её к себе. — Они — мои. Значит, и твои. Вместе решим. Всё нормально.
В подвале, в густом табачном мареве, сидели двое: тот самый усач и Зима. Увидев Надю, Зима молча пересел на другой диван, освобождая место.
—Снежная, тебя обидел кто? — спросил он без обычной шутливости.
—Короче, матушке доложили, кто я такой, и она её из дома выперла, — коротко, без эмоций объяснил Валера, усаживая Надю рядом и не выпуская её плеча из-под своей руки. Он посмотрел на мужчину с усами — того самого Адидаса Старшего. — Адидас, если мы вопрос решили, я пойду, Надю к себе отведу.
—Да, — кивнул тот, поднимаясь. Его взгляд скользнул по Наде, оценивающе, но без осуждения. —Мне тоже пора. Батя дома ждёт.
До его квартиры было всего несколько минут ходьбы. Квартира оказалась в такой же хрущёвке, но внутри — чисто, почти аскетично. Чувствовалась мужская,
холостяцкая рука, но и какая-то старательная опрятность, будто за этим следила какая-то женщина.
Он усадил её на потертый, а сам присел перед ней на корточки, взяв её холодные руки в свои.
—Теперь давай, — сказал он тихо, но твёрдо. — Рассказывай. Медленно и подробно. Всё, что сказала.
И она рассказала. Про тётю Алию, про слова «сутенёр» и «панель», про ледяной приговор: «Ты мне больше не дочь». Говорила прерывисто, снова срываясь на слёзы. Он слушал, не перебивая, его лицо было непроницаемой маской, но в глазах, пристально смотрящих на неё, что-то медленно закипало — не ярость, а какое-то холодное, смертоносное решение.
Когда она закончила, он молча встал, принёс ей стакан воды и сел рядом, обняв за плечи.
—Всё, хватит реветь, — сказал он беззлобно. — Слушай меня. Ты теперь здесь. Это твой дом. Завтра утром я с пацанами съезжу, поговорим с этой… Алией. Чтобы язык не распускала. А с мамашей твоей… — он сделал паузу, выбирая слова. — Пока лучше не лезть. Остыть должна. Поживёшь тут. Ничё, освоишься.
Он говорил это так просто, будто решал вопрос с разбитым окном, а не с сожжёнными мостами всей её прежней жизни. В его словах не было сомнений. Была уверенность человека, который берет на себя ответственность. Для Нади, только что выброшенной из собственного дома, эти слова были как плот в ледяном океане. Страшный, шаткий, но единственный.