ГЛАВА 10. «Путь. Километр за километром»
— Надь, давай быстрее, опаздываем и так уже! — голос Валеры был сдавлен раздражением. Он нёс в одной руке свою спортивную сумку, в другой — её скромный «корейку», прокладывая ей дорогу в гуще людей на вокзале.
Он повёл её к своей компании. Надя знала почти всех: Зиму с невозмутимым лицом, Марата, уже улыбающегося ей, Андрея (Пальто), кивнувшего. И ещё одного — светловолосого, почти белокурого парня с умными, но искренними глазами. Его она не знала.
— Ну, наконец-то! Я уже думал, профукаем билеты, — проворчал Зима, натягивая на лысину вязаную шапку.
—Простите, меня под конец смены попросили по палатам пройтись, всех осмотреть, — оправдывалась Надя, чувствуя себя виноватой за общее напряжение.
—Да ладно, Надюх, главное — успели, — успокоил её Марат.
Объявили их поезд. Толпа хлынула на перрон. Надя и Марат шли в хвосте группы.
—Ты Турбо говорила про того… в зелёной машине? — тихо, чтобы не слышали впереди идущие, спросил Марат.
Надя отрицательно качнула головой, глаза её расширились.
—Скажи. Или я скажу. Это нифига не приколы, — его голос стал серьёзным. — Ты же знаешь, что если он с тобой что сделает… ну, ты поняла, о чём я, то Турбо даже не посмотрит на тебя после этого.
—В смысле? — она поняла, о чём он.
—Ну, ты чего тупишь? Пацану с «грязной» нельзя ходить. Это позор.
Он хотел добавить что-то, но впереди обернулся Зима:
—Эй, вы чё там шушукаетесь? Больше двух — говорят вслух, так-то.
—Я рассказывала, как у меня зачёт по анатомии прошёл, — быстро солгала Надя, заставляя себя улыбнуться.
Их места были в плацкарте, все — в одном купе. Надяпомогала всем расстилать постели. То, как мрачно и беспомощно злился Валера, пытаясь засунуть одеяло в пододеяльник, нелепо размахивая им, как сетью, заставляло её подавлять смех. В эти редкие мгновения он казался просто большим, неуклюжим мальчишкой.
Позже все вышли в тамбур. Старшие — Валера и Зима — закурили. Потом Валера протянул пачку «Яве» «скорлупе», как их называли. Те сделали вид, что не хотят, но глаза горели.
—Берите, когда ещё со старшими покурите сможете, — разрешил Валера. Потом обернулся к Наде: — Надюх, ну, ты уж без сигарет, — добавил он не без иронии, зная, что она не курит.
Она стояла рядом с ним, чувствуя, как его рука опустилась ей на спину — тяжело, властно, но в этом жесте была и какая-то неловкая нежность. В тамбуре пахло дымом, железом и дорогой.
— Машина, «Бугатти», и утюг! Москва, встречай! — громко заявил Валера после того, как все по кругу рассказали о своих мечтах. Все рассмеялись. В этом смехе было что-то братское, молодое, на мгновение стирающее суровость.
Светловолосого парня звали Миша, по кличке Ералаш. За время пути Надя успела с ним поговорить. Он был вежлив и начитан. У них оказались поразительно похожие взгляды на многие вещи. Она чувствовала в нём родственную душу и не понимала — что такой парень забыл в этой компании? Он казался сбившимся с пути птенцом, залетевшим в стаю коршунов.
Три часа ночи. Надя не могла уснуть. Она сидела на своей нижней боковой полке, отгородившись от мира белой простынёй, и пыталась читать при свете тусклого синего ночника. Наверху похрапывал Марат.
Внезапно край её импровизированной завесы приподнялся.
—Чего не спишь? — прошептал Валера, присаживаясь на край её полки.
—Не знаю. Не могу уснуть. А ты чего проснулся?
—Да сон дебильный приснился. Будто умер.
—Это к долгой жизни, — улыбнулась она, поворачиваясь к нему.
Он потянул её за руку, чтобы усадить рядом. Она неловко грохнулась боком на него, а он обнял её одной рукой, прижав к себе. В тесном пространстве они сидели так близко, что она слышала его дыхание. Она смотрела на него снизу вверх, изучая резкие черты лица, смягчённые полумраком. Он поймал её взгляд и несколько секунд просто смотрел в её глаза, будто что-то ища. Потом медленно наклонился и поцеловал.
Это был её первый поцелуй. Настоящий. Он был странным — то нежным, то грубым, требовательным. Она растерянно пыталась повторять его движения, отчего он усмехнулся прямо у неё на губах — тихий, счастливый звук. Она отстранилась первой, сгорая от стыда и смятения, отвернувшись. Что это значит? Как теперь говорить? Мир перевернулся в одну секунду.
— Ложись спать, — тихо сказал он, его голос был хриплым. — Утром рано. Мы тебя в квартиру заведём, сами по делам уедем. Вечером заберём — и погуляем по городу. Хорошо?
Она лишь кивала, укрываясь с головой одеялом, когда он поднялся. Но перед уходом он снова наклонился, оставив на её губах короткий, лёгкий, почти воздушный поцелуй.
—Для хороших снов, — прошептал он.
—На новом месте приснись жених невесте, — пробормотала она себе под нос уже после его ухода, закрывая глаза.
Сон пришёл быстро. И жених в нём действительно был. Но сон обернулся кошмаром.
Она стоит в коридоре бабушкиной квартиры. У двери — Валера, надевающий куртку.
—Валер, останься дома. Я тебя прошу. Хочешь — я на колени встану, только не уходи — голос её дрожал, и она уже готова была опуститься на пол.
Он резко перехватил её, прижал к себе так сильно, что кости затрещали.
—Моя золотая, перестань. Если я не пойду — я буду трусом. Я предам своих пацанов. А это не в моих принципах. Понимаешь? Приготовь свою картошку на ужин. Приду — и покушаем. Не переживай. Я скоро.
Он затянул её в долгий, горький поцелуй, а потом вышел, закрыв дверь.
Тишина. Она сползла по стене на пол и разревелась — так, как не плакала никогда, захлёбываясь от предчувствия беды. Из темноты гостиной вышла Лидия Николаевна. Она села за стол, сложив на коленях руки, и смотрела на внучку с бесконечной печалью.
—Девочка моя, — сказала она тихо, голосом, полным любви и боли. — У тебя шрам вместо шва останется от этой любви. Уходи. Пока не поздно. Пока не поздно…
— Нет! Я его не оставлю! Мы в одной лодке! — закричала Надя в пустоту.
—Надь… Наденька… Надь, ну вставай!
— Надь! Вставай! Двадцать минут — и приедем!
Голос был другим — настойчивым, реальным. Надя дёрнулась и открыла глаза. Над ней склонился Марат, тряся её за плечо. За окном проплывали утренние, серые пригороды Москвы. Сон был так ярок, что реальность показалась его бледным, неудачным продолжением. Она села, потирая виски, пытаясь стряхнуть с себя тяжёлое одеяло кошмара.
«Шрам вместо шва». Слова бабушки, пришедшие из сна, легли на душу холодным,