О людях и демонах

Прервав нотации, Коран повернулся к застывшему Рэму.

— А если бы она умерла?! — от этой фразы у меня внутри похолодело. — Ты ведь член ее группы, почему не остановил? Так бы и жил потом с чувством вины за то, что она стала овощем?!

Парень бросил на меня такой взгляд, что я еще пристальнее уставилась на свои ботинки. Я была не в состоянии ни встать, ни тем более чертить печати. Мои руки так дрожали, что я бы и кисточку до стены не донесла, поэтому я испытала облегчение, когда Коран завершил свою обвинительную речь внезапной поблажкой:

— На сегодня с вас обоих хватит. Никаких больше печатей. Теперь Вам, Сана, потребуется отдых, а Вы, Рэм, проследите, чтобы в этот раз она ничего не натворила и легла в постель!

Вот это был правильный Коран! Все это время я сидела, как на иголках, и теперь, расслабившись, ощутила прилив слабости. На сегодня с меня и правда хватит. Как пить дать, этому немало поспособствовал дневник с его откровениями... Я слишком увлеклась и забылась. А ведь мне казалось, что все шло так гладко...

— Идите к себе, — устало велел декан, — а вечером жду обоих на молении. Там и обсудим ваше наказание.

Ну вот, зря я надеялась, что нас отпустят с миром. Рэм, яростно щуря миндалевидные глаза, приобнял меня за плечи и помог встать, но то, с какой силой он сжимал мою руку, говорило о его гневе. При Коране он не станет меня убивать. А вот в комнате...

Покачав головой, Глава тяжело похлопал меня по плечу и напутствовал:

— Идите. Я тут сам разберусь.

А затем, нагнувшись к моему уху, прошептал так, чтобы услышала только я:

— У Вас отличная воля, Сана. Вы достигнете высокой сус, если научитесь держать себя в руках.

Кровь вскипела, но сказанное меня скорее озадачило, чем обрадовало. Признаю, в тот момент я действительно думала, что поступаю правильно и что нащупала нечто, о чем до меня никто не додумался. Считать себя особенной было приятно, пускай и длилось это ощущение всего пару минут, а после наступило мучительное искупление.

Рэм не относился к числу тех, кто подолгу таил обиду, да еще и по отношению к девушке. Он сердился на меня за то, что я вовлекла его в эту ситуацию, однако в словах Корана крылось зерно истины: если бы он меня остановил, ничего бы не случилось. А ему и самому было любопытно, что же выйдет... Два балбеса, что уж тут скажешь.

Мне действительно стало легче, когда я подремала, и к вечеру я чувствовала себя уже вполне сносно. Сознание прояснилось, так что сейчас я недоумевала, какой черт меня подтолкнул на подобное безрассудство.

На дощатый пол ложились медовые полосы заката, прибавляя теплоты оттенкам мебели. Ароматно пахло срубом, а откуда-то снизу доносился сладкий запах сдобы. В комнате было так тепло и по-домашнему уютно, что вставать и выходить на улицу совершенно не хотелось, но еще больше не хотелось злить Корана, поэтому я натянула свитер, куртку и поспешила наружу.

В коридоре я столкнулась с Рэмом, который скорчил мне противную гримасу и первым скользнул на лестницу. Он со мной не разговаривал — прекрасно, пускай дуется, как маленький! Однако, к церкви мы отправились бок о бок, храня демонстративное молчание.

Зря я так утеплялась, потому что на улице оказалось неожиданно тепло, даже душно. Раскаленное небо плавило верхушки сосен, растекаясь режущим белым сиянием в щелях между стволами. Солнце уже почти село за горизонт, но ночной мрак задерживался, и все пространство, сколько хватало глаз, было окрашено в пронзительно рыжие цвета. Даже черные когти пихт, зловеще нависшие над дорогой, поблескивали, точно расшитые стеклярусом.

Грязь подсохла, превратившись в бледные барханчики, усеянные трещинами, а над редкими лужами, гладкими, как зеркало, в которое бросили лучину, поднимался пар. В вечернем воздухе изредка с гудением проносились толстые мухи, врезаясь во все подряд. Все окна, выходившие на эту сторону улицы, заливало сияние заката, превращая их в порталы слепящего света.

И только в густых зарослях шиповника, где было не протиснуться человеку, сгущались бесформенные тени, а трава выглядела черной, взлохмаченной и влажной. Вот именной такой я и привыкла видеть природу, поэтому наслаждалась неожиданным теплом гаснущего дня, глотая пряный, упоенный ароматами зелени и влаги воздух.

В церкви к тому времени уже собрались все наши, однако Корана видно не было. Девушки усердно молились, а Эндрик что-то записывал в блокнот. Я села на задний ряд, Рэм же принципиально на первый. Приветливо нам помахав, настоятель продолжил листать святое писание.

В открытые двери проникали волны оранжевого света, разрумянивая бледные лики святых на иконах. Зал утопал в теплом неестественном янтаре, что лишь придавало ему уюта. Пляшущие на стенах язычки пламени дергались от малейшего сквозняка, занесенного сюда с улицы.

Я начала было молиться, но очень скоро думы понесли меня в иную степь, и я погрузилась в прострацию, не сводя взгляда со статуи Всевышнего, оживленной красками заката. Он стоял прямехонько против двери, так что солнечный свет, клином врывающийся внутрь, падал на него, точно некий знак свыше.

Белоснежный мрамор стал розовым, как настоящая кожа, а невесомые тени в складках его мантии и на изгибах тела создавали иллюзию, что статуя дышит. Было принято считать, что у Триждыликого Господа нет канонической внешности, но чаще всего его изображали именно таким: коренастым и высоким, как гладиатор, с густой бородой и львиной гривой волос, ниспадающей на плечи. Великий, преблагий, пожертвовавший собой ради простых смертных...

И сейчас я смотрела на это воплощение праведности, на трезубце которого корчился в муках пронзенный архонт, и что-то казалось мне неправильным... Я задумывалась о том, что никогда раньше не приходило мне в голову. Добродетель с запятнанными кровью ладонями... ничем не отличалась от нас, людей. Хотя, наверное, глупо было считать «смерть» архонта убийством...

И тем не менее, изображение столь жестокой расправы над слабым созданием в статуе Всевышнего казалось мне несколько диким.

«...этот архонт сказал...»

Бред. Как несущность может что-либо сказать? Как можно общаться с помыслом, сгустком негативной энергетики, по случайной прихоти принявшим материальное обличье?!

Сотни вопросов не давали мне покоя. И на кой черт меня вообще понесло в тот лес? Как будто меня туда намеренно позвали... от этой мысли меня пробрал мороз. А вдруг так оно и было на самом деле? И я просто послужила инструментом чужой воли...

В зале стало ощутимо прохладнее, и я застегнула куртку до самого подбородка. Огни заката гасли, заволакивая помещение дымным сумраком, который не разгоняли даже свечи. Снаружи в кронах тополей шумел ветер, и деревья скрипели, покачиваясь. Закричала и смолкла потревоженная чем-то сойка.

Я подсела к Сое и толкнула ее локтем, отвлекая от молитвы. Девушка подарила мне утомленный взгляд и, поджав губы, поинтересовалась:

— Что такое, Сана?

Подруга определенно не любила, когда ее отвлекали от моления, но она и так просидела тут уже битый час! У меня язык прямо-таки чесался расспросить ее обо всем. Ну, или почти обо всем. Как никак, дочь священника...

— Ты ведь уже закончила, а? — это был не вопрос, поэтому я сразу продолжила. — Слушай, Сой, помнишь наш прошлый разговор? Ну, про Ага... про архонтов.

И замолчала, замирая от страха. Соя сперва округлила ясны очи, а затем недоуменной птичкой склонила голову набок.

— И? — с нажимом уточнила она. — Ты решила пойти на откровение?

От этой ее типично святошеской фразочки меня аж передернуло. А дальше она попросит покаяться в грехах?

— Я же серьезно! Если архонты есть чистый помысел, лишенный самосознания, то с чего вдруг они принимают то или иное обличье или решают на нас напасть? Они ведь защищаются, когда охотники в них стреляют, и как бы это сказать... боятся смерти?

— Сана, — простонала подруга, — ты опять за свое? Знаешь же, что за такие слова тебя могут...

— Я же просто предполагаю! — возмутилась я шепотом. — А если бы кому-то и впрямь удалось побеседовать...

Я оборвала предложение на середине и отвернулась, сжимая кулаки. Звучало действительно бредово, а если я еще и признаюсь, что нашла дневник, его сразу же отберут и утилизируют. Да кто в здравом уме стал бы такое предполагать? С тем же успехом можно было отправиться с повинной к Корану.

— И что же ты замолчала? — проворчала девушка. — Сама же меня отвлекла якобы с чем-то страсть каким важным!

— Да так, ерунда, — задумчиво проговорила я, — просто сегодня слишком много всего приключилось, вот я и задумалась о всяких странностях...

— А-а, слыхали уже о твоем геройстве! — фыркнула Соя, как кошечка. — Атакующий из тебя, может, и неплохой, а вот думать о собственной шкуре ты не умеешь...

— А это и не моя забота, кстати! — буркнула я, закрывая тему.

Девушка прождала еще какое-то время, но я упорно молчала, и тогда она вернулась к прерванной молитве. А мне стало предельно ясно: Соя — не лучший кандидат для подобной беседы. Да и вряд ли мне получится найти подходящего слушателя... придется разбираться во всем самой.

Я вновь обратила свой взор к статуе, и на душе стало еще гаже. Господь наблюдал за моими терзаниями, словно я и правда в чем-то провинилась. Охотнику положено было верить, а я прекрасно обходилась и без этого. Молитвы-то я выучу и даже смогу зарядить их святым духом, но все же...

Все же, все это в совокупности не давало мне покоя. И почему я продолжала чувствовать себя преступницей? Смотреть на Всевышнего было настолько стыдно, что я вскочила с лавки и двинулась наружу, спиной ощущая укоряющие взгляды святых.

Сана, да что с тобой не так?..

***

С этого и началась наша выматывающая, унылая рутина на целый месяц. Не лучшее начало, но я вняла предупреждениям Корана и старалась больше не лезть на рожон, да и вообще поменьше попадаться на глаза начальству.

Декан теперь частенько захаживал к нам с Рэмом и скептически осматривал чертежи, а затем также безмолвно удалялся. А у меня дрожали кисти. И я боялась задерживать взгляд на печати — ведь я уже знала, на что способна... В тот раз я просто отвлеклась, но если сосредоточиться...

Ох, дурные мысли были подобны демонам-искусителям, свивающим кольца вокруг разума! Нельзя было внимать голосам демонов! Чтобы хоть как-то их заглушить, мне приходилось делать музыку погромче и стараться думать о летающих слонах, только не о печати, что плавно рождалась под моими пальцами.

День ото дня мы вставали в шесть утра, когда солнце только начинало проглядывать между сосен и тополей, наполняя двор призрачным светом; плотно завтракали и отправлялись в сопровождении местного бородатого барбоса по своим локациям. По пути пес обнюхивал и помечал каждый столб и в итоге куда-то пропадал, а мы возвращались к оставленным под забором краскам и продолжали наводить печати.

Работа шла крайне медленно. За день я успевала начертить от силы полторы печати, продвигаясь лишь на пару домов вперед. Рэм работал примерно в том же темпе. А ведь поначалу казалось, что улица короткая! Нам бы до середины добраться...

После обеда у нас значилось свободное время, которое мы посвящали прогулкам и самообучению. Обычно мы приходили настолько уставшими, что если и выбирались побродить по деревне, то далеко не всей компанией. Да и где тут было гулять? В лес нас отпускали с огромной неохотой, и вовсе не потому, что он кишел демонами или маньяками. Просто места были гиблыми. Как и рассказывал Коран, они все еще дышали старой верой, а там, где сильно язычество, были сильны и языческие духи.

Нам, современной молодежи, с рождения воспитанной по законам истинной веры, было сложно в это поверить, но однажды побывав в чащобе, я бы не рискнула вновь туда сунуться. Там действительно было нечто... нечто такое, что не описать словами. Отнюдь не негативная энергетика и, конечно, не призраки, но там определенно присутствовал кто-то незримый. Ты прямо кожей ощущал, насколько тонка здесь грань. Лес все еще жил по древним законам, и ему было абсолютно наплевать, что миром давно правит Всевышний Господь, а не духи и нечисть.

А вообще, какое нечисти дело до верований людей?

От подобных раздумий было жутковато даже в деревне, а уж когда мы закончили с первой локацией и переместились к ограде, волоски на спине то и дело становились дыбом. Спасало только то, что всего в десятке метров от меня работали Рэм с Юной. Однако поворачиваться к лесу спиной все равно было неуютно, и мне потребовалась вся сила воли, чтобы не обернуться, ощутив предательский холодок между лопаток.

Погода не способствовала продуктивной работе; все вокруг заволакивал белый туман, отчего лес и поля выглядели, точно кадр из фильма ужасов. Чем больше ты вглядывался в белую пустоту, тем больше мерещилось всякой мракобесины. А рисовать в тумане — вообще то еще удовольствие! Пальцы, кисть и жердья ограды покрывали мелкие капельки, а краска не желала засыхать.

Пару раз нас накрывал дождь, и нам приходилось сворачиваться и галопом мчаться в общежитие. Каким же блаженством было сидеть у камина с чашкой ароматного травяного чая, закутавшись в плед и вытянув ноги к самому огню, и чувствовать, как по телу прокатывается волна тепла, а с кончиков ног будто стекает ледяной озноб!..

Но по-настоящему радовалась я ясным вечерам, когда ребята отправлялись побродить по округе, а я, сославшись на усталость, оставалась в комнате, сооружала шалашик из одеяла и доставала дневник.

Уцелевшие отрывки я знала наизусть, но перечитывая, каждый раз содрогаясь. Ужас, восторг и снова ужас... мне так мучительно хотелось знать, что же было написано там, где время и сырость не пощадили бумагу! Какие еще тайны скрывали записки таинственного студента? И что же значили те крупицы информации, которые мне удалось расшифровать?

Автор бесстрашно излагал все, что узнал от демона: про Агарту, которая, дескать, существует где-то внутри червоточины, и про самое суть архонтов, что умели разговаривать по-человечески, мыслили и даже не всегда нападали на людей. Большая часть текста представляла собой сплошной поток сознания, как будто автор спешил как можно скорее выплеснуть услышанное на бумагу, пока не... пока не что?

Иногда, в очередной раз разволновав себя дневником, я лежала на кровати и рассматривала нож. Он был красивым, хотя и настолько старым, что грязь и ржавчина намертво въелись в рельефный орнамент на рукояти. Сколько бы я ее не оттирала, от темных пятен избавиться так и не смогла. А ведь когда-то черен был цвета слоновой кости, а на клинке еще проглядывало изящное патинирование! Да и барельеф был весьма необычным, зеркальным: с одной стороны красовался канонический демон, с другой же — ангел.

Нож удобно лежал в ладони, был в меру легким и сбалансированным. Лезвие притупилось, и чтобы хоть отчасти вернуть ему остроту, мне пришлось изрядно повозиться с кусочком гранита. Убить им, конечно, было по-прежнему нельзя, а вот порезаться — вполне.

На ежевечерние молитвы я ходила далеко не каждый день. Вечером в молельне обычно присутствовал только послушник, а он был человеком добродушным и никогда нас не считал. Если в это же время в церковь приходил кто-то из местных старичков, про нас вообще забывали.

Так и проходила моя первая, такая непокорная, непонятная и немного дикая практика. И хотя пока мы не убивали архонтов и не подавляли свою личность, я знала, что уже не вернусь домой прежней.