О людях и демонах

Он махнул рукой налево, и тройка студентов уныло поплелась за ним. Коран же выбрал правую улочку, и уже спустя пару шагов домишки и невысокие тополя полностью скрыли от нас товарищей. Улица была узкой, с усеянной колдобинами дорогой, не знавшей колес машины. Под ногами разъезжалась коричневая грязь, и лишь около заборов скромно кучерявилась жухлая травка оливкового цвета.

Дома здесь были настолько одинаковыми, что я поражалась, как сами хозяева в них не путаются. Спасали ситуацию, пожалуй, разве что заборы, покрашенные в разные цвета, но сделано это было так давно, что краска осыпалась целыми кусками, обнажая серые доски. Во всех двориках пестрело море зелени, однако, не вызывающей теплых чувств — погода и запустение сделали все дело, и местные деревья едва вздымались над крышами, а их кроны состояли из пыльно-зеленых листьев и огромных проплешин. Когда-то пышные кусты рододендрона и гортензий с годами превратились в почти непролазные заросли с увядающими цветами.

С сухой виноградной лозы, что оплетала все, до чего дотягивалась, нитями свисала паутина. Жалкое подобие жизни можно было наблюдать разве что на огородах, где упорно пробивались из потресканной почвы морковная ботва и разлапистые громадные капустины. Этим местные обитатели и довольствовались — им не нужен был город ни для пропитания, ни для чего иного. Огород, поля, коровы — что еще надобно человеку для существования?

На стенах большинства домов и на заборах местами еще были заметны прошлогодние, печати. На первый взгляд работенка казалась не пыльной: деревушка маленькая, всего-то и нужно, что обрисовывать печатки! Но видя своими глазами масштаб работы, я с ужасом понимала, что на одну только эту улочку уйдет весь месяц. Каждая печать состояла из десятков окружностей, линий и символов, поди все ровненько перенеси! И не попутай, на каком символе гачек должен быть сверху, а на каком — снизу...

— Ваша локация, — остановившись посередине улицы, Коран развел руками, — можете начинать с разных концов, а можете чертить вместе, как пожелаете. Ваша задача состоит в том, чтобы обновить защитные печати.

Он почему-то бросил на меня предостерегающий взгляд и добавил:

— И безо всякой самодеятельности, пожалуйста. Только чертить, но ни в коем случае не заряжать! Все ясно?

— Ясно, — меня настораживало его подозрение.

— Хорошо, что ясно, — мужчина вытащил из кармана пальто круглые часы на цепочке и задумчиво произнес, — в обед можете заканчивать. Я проверю.

А затем он ушел, и мы с Рэмом остались вдвоем на совершенно пустынной улице. Местные жители не спешили радовать нас визитом, и это было к лучшему — к чему нам лишние зрители? Полутораметровые печати были такими бледными, что казались нарисованными мелом и уже давно не светились, а значит, толку от них было ноль. Средний срок действия любой начертанной печати от силы пару месяцев. А тут — год...

— Халтурят, — вздохнула я, — сами же возмущались, что мы не уважаем старичков, а печати раз в год обновляют... лицемерие!

— Пенсионеры не вкусные, — Рэм пошевелил кончиком языка, будто и вправду пробовал на вкус бочок старика, — костлявые, да и сознание уже тухлое... Нет, ну ты слышала хотя бы про одно нападение архонта на бабульку?!

— Злой ты, — усмехнулась я.

Парень только руками развел — какой уж есть. Я поставила на лавочку свое ведерко с краской и хорошенько размялась. Работа предстояла механическая, простая, но требующая максимальной четкости и великолепного знания основ и связей. Заметив боковым зрением какое-то движение, я закрутила головой по сторонам и только потом, никого не обнаружив, догадалась посмотреть выше.

На заборе прямо напротив меня по-царски развалился упитанный черно-белый котяра, типичный представитель дворового контингента: шерсть гладко прилегала к телу, желтые глазища прорезали черточки зрачков, на морде и боках красовались розовые шрамы, а на щеке явно не доставало парочки вибриссов, равно как и кончика хвоста. Этакий кошачий биг босс. И пялился на меня сей местный авторитет крайне уничижительно.

— Значит, тебя прислали за нами следить, да? — обратилась я к нему с боевой улыбкой.

Котяра чуть сощурил глаза и дернул ухом, якобы давая свое согласие. Покидать свой насест он точно не собирался.

— Слушаю и повинуюсь! — я расшаркалась в шутливом поклоне.

Фыркнув, Рэм закатил глаза и принялся откупоривать ведерки. Я последовала примеру парня и стала размешивать краску. От любой другой краски она отличалась лишь невероятно ядреным бензиновым амбре, в остальном же была самой что ни на есть обычной: неприятного цвета гноя, с комочками и ни в одном месте не светящаяся. В общем, сплошное разочарование.

Невзирая на это, я приступила к начертанию бодро; стена дома пускай и была покрыта облупившейся краской, которую я мимоходом сдирала кисточкой, все же имела достаточно приятную текстуру. Для пущего удобства я забралась прямо на лавочку. Художник из меня был от слова худо, но линии выходили на удивление ровными, как под линеечку. Скатывающиеся с кисти капли я старательно подтирала ребром ладони.

В таком приподнятом настроении я проработала около часа... пока не поймала себя на мысли, что мне категорически надоело. Не спасала даже музыка. За все это время мимо нас прошли всего двое местных стариков, не удостоив нас и словечком. Даже кошачий крестный отец, сладко потянувшись, исчез в кустах гортензий.

От скуки можно было повеситься! Дотошность, с которой я работала, не позволяла ни на секунду расслабиться; мне то и дело приходилось сверяться с образцом, чтобы не дай бог не налажать. Миллиметровый сдвиг мог пустить все труды коту под хвост. Работа графиста требовала немалых умений и усидчивости, и сейчас я понимала, почему никогда не мечтала им стать.

Официально на факультете охоты имелось два основных направления: боевые священники и охотники, но так как они во многом перекликались, да и дисциплины изучались одни и те же, разделение происходило только на пятом курсе. Можно было стать непосредственно охотником и ходить в патрулирования, а можно — боевым священником: святословом или графистом.

Те, кому было по душе читать псалмы и заниматься прочим бескровным экзорцизмом, продолжали обучение уже под крылышком церкви, а люди вроде меня по окончании магистратуры начинали официальную практику при отрядах охотников.

Однако это не значило, что охотники не должны уметь чертить защитные печати или знать убойные молитвы. Это был тот самый багаж умений из разряда «пригодится». Пока мы не научились в достаточной мере управлять сознанием, нам дозволялось лишь наносить печати, а всю остальную часть работы — наполнение святым духом — выполняли уже профессионалы.

Я вытащила наушник и нашла взглядом Рэма. Тот самозабвенно пританцовывал под музыку, водя кисточкой по забору напротив. У него была своя атмосфера — то ли музыка оказалась позабористее моей, то ли терпения на пуд больше.

— Эй, Рэм! — позвала я его, но парень и ухом не повел. — Рома!

— Вейк ап энд фла-а-ай!.. — напевал он себе под нос.

— Роман!

Ноль реакции, фунт презрения. Я начинала выходить из себя. Какие же тут равные условия труда, когда кому-то весело, а кто-то пребывает в унынии? Недолго думая, я подкралась к парню со спины и с неожиданным воплем мазнула по его щеке кистью. Тот отскочил, как попрыгунчик, в повороте принимая защитную стойку и одновременно нанося удар своей кистью.

Во мне тоже взыграли инстинкты, и я запросто увернулась от его атаки, отбив ее локтем. Теперь мы оба стояли на полусогнутых, не сводя друг с друга цепких взглядов. Глаза Рэма округлились, а затем в них заблестел сердитый огонек. Стащив наушники, он гневно возопил:

— Ты совсем кукукнулась?!

— Блин, мне ску-учно!

— Эт, канешн, аргумент! — насупив брови, парень потер щеку, с бесконечной грустью поглядел на разводы краски, оставшиеся на пальцах, и понуро направился ко мне.

Я шустро попятилась, но Рэм оказался куда проворнее и сжал перепачканной пятерней мой подбородок. Возмущенно гудя, я вырвалась, но месть уже свершилась — теперь я тоже была вся в святой краске.

— Ну что, весело? — на его лице расползалась довольная улыбка.

— Да зашибись просто! — проворчала я, потирая лицо. — Теперь, конечно, вырисовывать черточки и кружочки станет куда легче!

— А кто сказал, что будет весело? — парень пожал плечами и уселся на лавочку, вытянувшись всем телом — гибкий, как пантера. — Рисовать печатки — это тебе не заряжать их: раз, два и готово. Или ты считаешь, работать с сознанием было бы проще?

— Ну... — я в задумчивости перевела взгляд на свою не дочерченную печать, — а может, и проще, откуда нам знать? Зато это разнообразило бы нашу практику!

— Ню-ню, — Рэм включил скептика, — главное, не забывай, что нам запрещено этим баловаться.

Основы изъявления нам уже преподавали, и пускай мы знали только теорию, я не видела в практике ничего сверхсложного. А элемент опасности... так он присутствовал во всей нашей учебе. Возможно, практика таила в себе нечто большее, нежели просто тупое копирование?

— Слушай, а может, это тоже часть испытания? — высказала я свои догадки. — Типа, хватит ли в нас силы духа на нечто большее? Как считаешь?

— Вот сама и проверяй, экспериментатор хренов, — беззлобно посоветовал парень, — а моя сила духа слишком ленивая.

— И поджилки трусятся, — добавила я ехидным шепотом.

Я огляделась, проверяя, нет ли в округе местных, но улица была пуста, точно перед концом света. Что ж... наверное, риск того стоил. Если все получится, меня не только похвалят, но и прибавят очков в битве за статус охотника. Да и откровенно говоря, удержаться от соблазна было крайне сложно.

— Эй-эй, ты сейчас серьезно? — тревожный окрик Рэма остался на задворках восприятия.

Я была вовсю увлечена своей идеей. Все знания, почерпнутые на лекциях, лежали передо мной, как на ладони. Печать магнитом притягивала взгляд. Такого я еще никогда не испытывала. Да что там говорить, это был первый раз, когда я пыталась управлять сознанием! Как там нас учили... нет, я даже не вспоминала, умение приходило само, словно всегда жило в глубинах моего естества.

Во мне будто разверзлась дыра, через которую струилась невидимая энергия, нити, связующие меня с миром... Я одернула себя, напоминая, что спешка враг охотника. О, как же меня пьянила эта новая, неизведанная сила! Внезапно я почувствовала, что мне подвластно все на свете. Сами струны бытия протянулись под моими пальцами, и я была вольна играть на них любую мелодию. Вот эта струна — сила, эта — скорость, а эта — воздух...

Да это же были основы, вплетавшиеся в графическое отображение печати! Как все оказалось просто: нужно было лишь выбрать из них верные и, пропустив их через сознание, влить в печать...

— Санка, ты что, правда... слушай, прекращай давай! — я уже почти не воспринимала окружающие звуки, и обеспокоенный голос Рэма становился все тише. — Из этого не выйдет ничего хорошего, Са...

Печать словно затягивала меня в свои недра, и все мое восприятие в этот момент сосредоточилось на ее отображении. Упершись ладонями в стену, я приложилась к печати лбом, однако мое зрение оставалось поразительно сфокусированным, даже отчетливее обычного, так что я видела каждую черточку и мазок краски, но при этом мир вокруг стал белым и размытым. Я ясно видела, как линии наливались изнутри неоновым свечением, заставляя печать оживать.

Я потянула за векторы силы, защиты и веры, закручивая их в узелки связей, вырисовывая поверх не дочерченной печати еще одну — незримую, истинную. Боже, как она была прекрасна! Все пространство заливало мягкое золотое свечение, и у меня на глаза навернулись слезы. Интересно, дано ли это увидеть Рэму? Или прочим людям...

Вся улица, и небо, и дома, и Рэм — все это стало белым, растворяясь в сияющей безмятежности, и меня саму переполнял первозданный, божественный свет истины...

В следующее мгновение меня словно разорвало пополам, и боль эта была столь молниеносной и жалящей, что из глаз посыпались искры, а земля под ногами разверзлась. Мое тело, повинуясь рефлексам, отпрянуло, а ладонь накрыла щеку, которую все еще жгло. Пошатнувшись, я слепо сделала несколько шагов назад и свалилась на что-то спиной.

— ...дыши, слышишь, дыши, девочка! И разорви уже эти нити!

Что?.. Чего они хотят? Голоса иглами впивались в обнаженный мозг, но что-либо понять у меня не получалось. Тонкие ниточки сил, связующие меня с бытием, истончались и рвались, и мне уже не удавалось за них ухватиться. Эти чужеродные голоса... они мешали мне сосредоточиться... а ведь я могла... дотянуться...

— Ох, Всевышний, Сана...

Что со мной происходило? Тело таяло, как желе на батарее, а картина перед глазами начинала проясняться. В белый мир вновь возвращались краски, неожиданно яркие по сравнению с теми, что я помнила — деревья были донельзя зелеными, небо перламутрово-синим, а лицо человека надо мной — почти красным. Линии были резкими и четкими, а объекты пестрели мелкими деталями. Я взирала на мир глазами младенца, поражаясь тому, насколько же он многогранный.

— Я же запретил вам баловаться с сознанием! — я впервые видела декана таким взбешенным; его вороньи брови сошлись над переносицей, а в темных глазах бушевало пламя. — Что ты вытворяешь, Сана?!

Ах, так это его голос давал мне такие смачные оплеухи! Мне кажется, или обычно Коран разговаривал значительно тише и более вежливо?

Похоже, я приходила в себя, потому что искренне не понимала, как и зачем я это сделала. Я ведь не собиралась ничего такого... как это вообще произошло? Я же просто хотела попробовать, но потом меня немного занесло... Тело болело, как после утомительного марафона, так что я не могла стоять без поддержки Корана. А щека горела огнем...

— Ну... я... — у меня получалось только шептать, — так вышло...

Я обвела пьяным взглядом улицу, пытаясь собрать куски пазла в цельную картинку, и меня стало одолевать нехорошее предчувствие. Кажется, меня будут не хвалить, а очень даже ругать...

Стена под печатью местами почернела, а некоторые из линий все еще дымились. Слева стоял Рэм с огромными от ужаса глазам, обнимая себя за плечи, и я ощутила облегчение оттого, что они с деканом оказались единственными свидетелями моего позора.

Коран помог мне сесть на лавку и прислонил спиной к стене. В носу тут же забулькало, я сербнула, но к губам все равно потекла теплая струйка. Рука была неимоверно тяжелой, и на такое простое действие, как поднять ее, ушли почти все силы. Протерев под носом, я обнаружила на пальцах кровь.

Голову давило так, словно тысячи звонарей били в свои крохотные колокольчики прямо у меня в черепушке. Спину ломило. Но меня все равно распирало от самодовольства при виде пускай и обугленной, но тем не менее сияющей золотом заряженной печати.

— Ха, — выдохнула я с улыбкой, силясь сосредоточить взгляд на стене.

— Тут нечем гордиться, — Коран уже вернулся к своей обычной сдержанности, но складка между его бровями все еще выглядела пугающе. Он требовательно сжал мой подбородок жилистыми пальцами, покрутив так и этак, что-то рассматривая, а затем все с тем же выражением отпустил. Засунув руку в карман пальто, он вынул оттуда белоснежный платок и протянул мне: — Вытрись.

Приказа декана я ослушаться не могла, хотя и пачкать кровью такой чистый платок, еще и ЕГО, было неловко. Вытерев нос, я виновато заглянула Корану в глаза, сгорая от бешеной смеси стыда, гордости и трепетного волнения.

— Но ведь получилось же, — пролепетала я, делая бровки домиком.

— А могло и не получиться! — отрезал мужчина, забирая у меня платок и грубо вытирая остатки крови. — Могло и разорвать, если бы я не вмешался. Сколько раз вам повторять, что сознание — это не игрушка! Раз это запрещено делать раньше времени, значит, тому есть причина. Даже если у вас уже достаточно, как вы считаете, знаний и силы — это вдвойне опасно! Потому что происходит как раз такое — вас «прорывает» и вы уже не можете остановиться! Вы же еще совсем дети...

Я пристыженно потупилась, но возразить тут было нечего. От тихого, но твердого голоса мужчины кровь стыла в жилах, а натертое платком лицо горело.