О людях и демонах

Боль от ушибленных пальцев, самая мерзкая на свете, проходила медленно. Меня не спасли даже плотные носки. Я раздосадовано глянула вниз, сдерживаясь, чтобы не пнуть камень уже второй, пока еще здоровой ногой. Пушистый ковер мха и сетка плюща служили ему отличной маскировкой!

Споткнуться о камень посреди леса — это прирожденный талант. Хотя и сам камень оказался весьма необычным: он был почти правильной прямоугольной формы и с неестественно обтесанными углами; природа бы так аккуратно ни за что не справилась! Камень выпирал из земли всего на несколько сантиметров, и я почему-то вспомнила про айсберг, у которого видна только верхушка.

Заинтригованная, я присела на корточки и как могла разгребла грязь и листья, не обращая внимания на забившуюся под ногти землю. Мои старания увенчались успехом — под слоем мха внезапно обнаружился узор, больше всего напоминающий древнюю надпись на тарабарском языке. Видна была только верхняя строка, да и та вся поплыла от обилия грязи, а рельеф букв почти слился в единую линию. Озадаченная, я провела по надписи пальцем, словно слепая, и вдруг меня осенило — да это же надгробие!

И правда, строка заканчивалась датой, а эти вычурные с завитушками слова, вероятно, были именем... Меня пробрала дрожь, и я тут же вскочила, вытирая пальцы о куртку. Не то чтобы я питала какую-то неприязнь к могилам, но... как бы там ни было, а где-то глубоко внизу некогда лежало человеческое тело. Конечно, от него уже давно ничего не осталось, и все же...

Но почему могилу вырыли посреди леса? Она была такой старой, что вросла в землю по самую макушку. Наверное, в незапамятные времена здесь находилось кладбище, а потом лес взял свое. Значит, тут должны быть и другие могилы?

Я решила немного осмотреться и пошла дальше, внимательно вглядываясь в густые заросли. Страшно мне не было, хотя атмосфера в лесу становилась все более гнетущей, а кроны деревьев переплетались все сильнее, пока не образовали над головой монолитную крышу. Солнечного света стало так мало, что за вторым рядом деревьев все куталось в коричневый сумрак.

И действительно, теперь, когда я обратила на это внимание, мне стали попадаться на глаза разбросанные повсюду серые прямоугольники, зачастую едва различимые в палой листве и мхе; некоторые значительно возвышались над землей, другие же лишь смутно проглядывали через заросли. Попадались и такие, что вообще плашмя лежали под ногами; зелено-коричневые пушистые плиты, проигравшие в поединке с лесом. На них не было ни клочка голого камня, сплошной мох и трава.

Чем дальше я углублялась в лес, тем больше становилось надгробий. Возможно, я вообще двигалась по нагромождению могил, давным-давно ушедших под землю, и осознавать это было немного жутковато. Таких старых кладбищ мне еще не доводилось видеть — судя по редким уцелевшим надписям, некоторым захоронениям было более пятисот лет. И это касалось только тех, что относительно неплохо сохранились! Что уж говорить про те плиты, которые превратились в моховые холмы?

Я могла предположить, что изначально кладбище было языческим, поскольку кресты встречались крайне редко, при этом преобладали простые, грубо обтесанные плиты, расписанные неизвестными мне символами. Чувствовалось в этом тихом месте что-то такое... пугающее. Повсюду витало дыхание смерти, и оно не развеялось за все эти долгие столетия. Здесь не было никого и ничего, кроме тлена, от которого волоски на теле становились дыбом. Вот странные мы, люди, существа: боимся мертвых, а живых — почему-то нет...

Внезапно я ощутила затылком чей-то взгляд и споткнулась на ровном месте, а внутри все сжалось в тугой узел. Содрогаясь, я быстро обернулась и встретилась взглядом с холодными, пустыми глазами навыкате, глядящими на меня из переплетения сухих ветвей.

Я отскочила, как ужаленная, лихорадочно придумывая вариант спасения или атаки, но в голов было пусто. Тогда я попятилась, не сводя взгляда с бледного лица, пока не уперлась спиной в прохладный ствол. Дальше идти было некуда.

У меня чуть душа не ушла в пятки. Он глядел, не моргая, с застывшим во взгляде безумным отчаянием, при этом ни единый нерв не дрогнул на белом, как сама смерть, лице. Мое сердце колотилось, как бешеное, так что я заставила себя успокоиться и попыталась мыслить здраво. В первые секунды я была слишком напугана, но сейчас, когда спустя долгую минуту ничего так и не произошло, я присмотрелась внимательнее и чуть не сползла по стволу — да это же статуя, черт меня раздери! Всего лишь надгробная статуя!

От облегчения мне захотелось швырнуть в это искореженное мукой лицо камнем, но к ее счастью, единственными камнями в этом лесу были надгробия. Закутанная сухими лианами статуя словно вышла из тех фильмов ужасов, когда герою стоило бы повернуть назад, а он зачем-то упорно прет вперед. Я всегда недоумевала, как можно быть такими тупыми и лезть в жуткий заброшенный дом посреди чащи, но при этом сама стояла, как вкопанная, успокаивая пульс и настороженно изучая статую.

Это был ангел в бархатном моховом одеянии, молитвенно воздевший длани к небу, но взгляд его отчего-то был умоляюще обращен вперед, на пришедшего. Под глазами отчетливо виднелись рыжие подтеки, исчезающие в районе груди. Одно крыло было надломано, что придавало ангелу драматизма. Те немногие участки тела, что еще не успели сдаться буйной поросли, казались щербатыми и неоднородно-белыми, точно мочалка.

Все же любопытство взяло верх над трусостью, и я, на автомате сжав крестик, полезла в заросли, пытаясь добраться до статуи. Это оказалось сложнее, чем я представляла: сухие ветки изобиловали крупными острыми шипами и были обильно облеплены паутиной, а лианы врезались в тело, норовя связать меня, аки паук муху. Шипя от боли, я прорывалась к цели, вздрагивая каждый раз, как за шиворот мне что-то сыпалось.

Уж не знаю, на кой черт меня туда понесло, но отступать было поздно. Тишина леса наполнилась хрустом, и от этого громкого звука кровь стыла в жилах. После каждого шага я прислушивалась, не раздастся ли откуда-то ответный хруст. Я уже готова была развернуться и дать деру, как вдруг ангел возник прямо передо мной, на расстоянии вытянутой руки. Заросли кольцом окружали статую, не пропуская дальше. Все, что я могла, это лишь прикоснуться к ней кончиками пальцев, и неожиданный холод сырого камня поразил меня до глубины души.

У ангела были необычайно живые глаза, так что с любого ракурса казалось, будто он смотрит именно на тебя, следит за каждым твоим шагом...

Я в недоумении потопталась на месте. Утолив любопытство, мне оставалось только вернуться ни с чем. Я уже развернулась и отвела в сторону толстую, сплетенную из сухих лохм лиану, похожую на прядь исполинской старухи, как вдруг заметила в образовавшемся просвете белую с зеленым налетом плиту.

Чудом избежав острых шипов на ветках, я осторожно присела на коленки и потянулась к ней рукой. Шершавая прохлада разлапистого мха; ноздреватый камень, усеянный липкими капельками; подсохшие комки грязи, облепившей плиту со всех сторон... Красивые буквы, напоминающие старинную вязь, были четкими и аккуратными, однако совершенно мне неизвестными. Латынь или вроде того... я водила по ним пальцем, словно надеясь отгадать, что же там зашифровано. Это занятие было по-своему увлекательным: общаться таким образом с могилой, читать послание, оставленное далекими предками.

На нижней строчке палец скользнул вниз и царапнул по краю плиты, зацепившись за что-то твердое. И тут во мне вновь взыграло любопытство. Чтобы заглянуть под надгробие, мне пришлось практически распластаться по земле и веткам, беспощадно их ломая.

Прикрытая слоем листьев, между плитой и землей обнаружилась дыра в пару сантиметров, внутри которой свился мрак. Ничего не видно! Но я была не из тех, кто сдавался у финиша. Раздраженно цыкнув, я еще больше разлеглась и принялась соскребать ладонью лесной мусор и комья липкой грязи, расширяя дыру, пока та не стала достаточно широкой, чтобы просунуть туда кисть. Теперь я отчетливо прощупывала острый угол чего-то инородного, никак не способного быть ни камнем, ни гробом и уж точно ни частью скелета.

Изловчившись, я таки сумела подцепить предмет ногтями, потянула его к себе и, о чудо, он поддался, нехотя, но все же выезжая по податливой почве.

Став на четвереньки, я рывком вытащила находку, и вместе с ней меня обдало снопом жидкой грязи и травой, однако я все равно была довольна, как слон. Не выпуская предмет из руки, я поскорее выползла из зарослей и примостилась на край одного из надгробий. Потная, разгоряченная и грязная с ног до головы, я с замиранием сердца уставилась на небольшую шкатулку, почерневшую от влаги и склизкую, как улитка, пролежавшую в земле черт знает сколько лет.

Я чувствовала себя как минимум археологом, откопавшим доисторический артефакт. В голове уже прокручивались варианты того, что же там лежит: письмо, сокровища, фотографии? Да хоть бы и оружие убийства! Ржавый замочек держался на соплях, я сковырнула его с первой же попытки, и теперь замерла со своим кладом в ладонях.

Любопытство било ключом, но мне все равно потребовалась вся моя решимость, чтобы осторожно, медленно приоткрыть резную крышку, и в тот момент, когда она откинулась, сердце встрепенулось. Я боязливо отвернула края черного бархата и с облегчением выдохнула: внутри обнаружились всего-навсего небольшая стопка пожелтевших бумаг, красивый кинжал с костяной рукоятью и...

Я пораженно приподняла лоскуток плотной ткани, на которой был вышит золотой крест с исходящими из него крыльями — старый символ гильдии охотников, упраздненный полвека назад. Я видела форму с такими нашивками в музее. Значит, это был схрон охотника, моего предшественника! Скорее всего, шкатулку под плитой оставил один из студентов, проходивших здесь практику.

Вдалеке гулко закричала ворона, и от этого резкого звука, нарушившего лесную тишь, мне стало не по себе. Я огляделась, изумляясь, в какие дебри меня занесло. Сквозь сумрак проглядывали тощие стволы покореженных вязов. Из тумана выныривали зеленые прямоугольники надгробий и кресты, обмотанные проволокой сухих кустов, почти разрушенные, вросшие в землю и разъеденные налетом рыже-коричневой палой листвы. Всюду могилы, могилы! И ничего живого... даже природа здесь словно давно почила, оставив после себя лишь оголенные скелеты.

Тишина давила на уши. Я вскочила, трепетно прижимая к груди шкатулку, и поспешила прочь. Теперь я отчетливо ощущала на затылке чей-то взгляд и всеми силами не позволяла себе обернуться, потому что знала, что тогда мною полностью завладеет паника — тем паче, если я никого не увижу.

Лес повсюду был одинаковый — мрачный, медленно заполняющийся туманом, черный и глухой. Хоть бы лучик света упал на сырой ковер мха! Я ориентировалась лишь по собственным следам, оставленным в свежей грязи, недоумевая, на кой меня вообще сюда понесло. В такой чащобе потеряться — раз плюнуть, а оставаться в окружении могил после заката...

От одной только перспективы сердце бешено заходилось. Спустя пару минут я уже почти бежала, шепотом бормоча молитву, лишь бы не слышать, как оглушительно чавкают ботинки и хрустят ломаемые ветки.

Когда я вылетела из леса, небо уже кровоточило разверзлой раной, а поля затягивала сизая дымка. Силясь отдышаться, я сделала пару шагов к ограде и свалилась на нее всем телом, ощущая, как наливаются болью икры. Воздух был влажным и горьким, а еще немного душным. По лицу скатывались пекущие капли пота.

Все еще дыша широко открытым ртом, я напряженно обернулась к лесу, но тот возвышался все той же молчаливой, мрачной стеной; в предвечернем сумраке вязы сливались в единую черную полосу, а меж их корнями белыми змейками вился туман, точно опасаясь выползти на дорогу. Я во все глаза вглядывалась в мешанину деревьев, ожидая, что вот сейчас между стволами вспыхнут чьи-то желтые глазища, но... лес был тих и неподвижен, как старинная гравюра.

Что мне почудилось, а что нет, я уже не знала и была уверена лишь в одном: шкатулка была вполне реальной и сейчас она, измазанная грязью, покоилась у меня в руках. Хотя мои пальцы все еще ходили ходуном, я присела на ограду и вновь откинула крышку, и та, совсем расшатанная и гнилая, со стуком свалилась в траву.

Все еще с тревогой поглядывая на лес, я поставила шкатулку на колени и вытащила из нее стопку листов. Бумага крошилась, поэтому пришлось быть крайне осторожной. Рыжие солнечные лучи просвечивали ее насквозь. Больше всего я боялась, что наткнусь на очередную тарабарщину, и не поверила своей удаче, когда, развернув листы, буквально сразу же увидела фразу: «Я бы хотел, чтобы никто и никогда не нашел эти записки...».

Почерк был мелким и аккуратным, почти каллиграфическим; местами чернила поплыли, но большая часть была разборчивой. Я пробежалась взглядом по верхней строке и все дальше, дальше... и поняла, что не могу оторваться. Чем больше я читала, тем сильнее меня захватывало написанное, а пальцы начинали уже по-настоящему дрожать. Я не верила... нет, это было... просто невероятно! И это никак не могло быть правдой, однако я не переставала читать, начисто забыв о существовании остального мира.

Наверное, было бы действительно лучше, если бы никто и никогда не обнаружил эти записки. Тем более, я. Однако я уже узнала, даже если не верила или не до конца верила, хотя все было написано так правдоподобно, так детально и честно! Но что мне... что мне было делать с тем, что я узнала?

Просто жить... дальше?

Кто бы это не писал, он был совсем юн и наивен — это был охотник, такой же студент, хотя сейчас он уже, наверное, постарел, если вообще дожил до наших дней. Судя по оборванным краям, это были страницы из дневника, которые явно не предназначались для посторонних глаз. Такие полные надежд и чаяний слова, бьющие ключом эмоции, восторг и страх!.. Он был молод, как мы, и так же радовался каждому новому дню и всем тем знаниям, которые получал в Университете. За скупыми фразами ощущался целый взрыв впечатлений: первый экзамен, первое патрулирование... и первый контакт с архонтом.

Я чуть не выронила листы, когда дошла до этого момента; мир покатился кувырком, а в сознании все зазвенело и перемешалось. Я еще дважды перечитала эту строку, чтобы убедиться, что не ошиблась, что не сошла с ума — нет, речь шла не о сражении, как можно было подумать. Контакт. Связь. ОБЩЕНИЕ.

«...он рассказал...», «...я никогда не подозревал, что они...», «Агарта — она вовсе не такая, как нам...».

Агарта. Внутри похолодело. Я не ощущала своего тела, меня трусило, так что листы в руках ходили ходуном, а это слово все продолжало плясать перед глазами, точно издеваясь. Что за еретическая ахинея?! Да за такие слова любого ждала максимальная кара! Не это ли в итоге и приключилось с хозяином дневника? И неужели он правда...

...общался с архонтом? С несущностью?!

Текст прыгал перед глазами, как припадочный, и у меня больше не получалось различить ни строчки. Если это действительно была шутка — а я в этом не сомневалась — то написавший ее зашел слишком далеко. Даже у меня, достаточно прохладно относящейся к религии, прихватило сердце.

Потому что существовали вещи, над которыми нельзя было шутить. Потому что сам факт сомнения в правильности этих вещей мог пошатнуть все мироздание...

Я с тревогой огляделась, дабы убедиться, что за мной никто не наблюдает, и подавила жгучее желание сесть на корточки в мокрую траву, чтобы стать как можно незаметнее. Вряд ли в такое время и по такой погоде здесь бы решился прогуляться какой-нибудь священник, но все же... даже читать такое было страшно.

Меня окружала тишина, нарушаемая лишь редким всплеском капель, а поля и дорога были залиты белым молоком тумана. Что ж, побороть свое любопытство я тоже не могла. Я осознавала все возможные последствия, но просто обязана была дочитать до конца. Хотя бы затем, чтобы убедиться, что все это лишь глупый розыгрыш.