О людях и демонах

Каникулы для студентов-охотников только назывались каникулами, на деле же на отдых нам отводилось всего пару дней — ровно столько, чтобы успеть навестить родителей и немного отдохнуть. Все прочие студенты целых два месяца после окончания учебного года имели право хоть на луну летать — только не мы.

Ментин попробовала не одна я, и для преподавателей в этом явно не было такой уж тайны. Охотники смотрели на ситуацию сквозь пальцы: «Те, кто подсядет окончательно, все равно скоро срежутся, а остальные побалуются да бросят». Я надеялась, что о моем проступке никто не узнал, но смотреть в черные глаза декана было жгуче стыдно. Он словно видел меня насквозь.

Так что я дала себе клятву, что никогда больше не ступлю на темную дорожку. Три дня дома очистили мои мысли и придали заряд сил; все прошедшие неудачи казались такими мизерными, а сияющий золотой галун охотника — таким досягаемым! В голове царила приятная пустота, не обремененная никакими основами и элементами. Вот он, самый сладкий и желанный отдых перед практикой...

Кстати, о практике... она была той самой ложкой дегтя, о которой не хотелось думать во время изнурительной учебы. Наши долгожданные каникулы были просто еще одной ступенью подготовки охотников. Не сдал практику — не перешел на второй курс. Экзамен экзаменом, а одной теорией дьявола не изгонишь. Такова была печальная истина, которая, тем не менее, нас подбадривала, поскольку теперь мы были не просто зелеными да наивным первоклашками, а этакими заскорузлыми студентами-охотниками: пальцы веером, за поясом револьвер, на пузе крест... А синяки под глазами — так их успешно маскируют тоналка и грамотный макияж.

На четвертый день каникул, ровно в пять утра группу Диез ждал сопровождающий, который должен был стать нашим куратором на все время практики. В столь ранний час город еще кутался в сумерки, и на улицах стояла разительная тишина, стократ усиливающая каждый шорох. Однако самое опасное время уже прошло; из-за рваных туч, клоками свисающих с края неба, брезжил рассвет — бледный, болезненный, зеленоватый. Если приглядеться, можно было различить даже парочку звезд, тускло мерцающих в дымчатом вареве ночи.

Свет фонарей разгонял темноту только на метр вокруг себя, а дальше все по-прежнему стиралось, так что идти приходилось почти на ощупь. Пока я пробиралась узкими улочками к трамвайному кольцу, небо на востоке совсем выцвело, и теперь его разрисовывали зыбкими росчерками утренние птицы. В те закоулки, которыми я двигалась, свет практически не проникал, но я привычно ориентировалась по печатям и стенам домов. Пару раз все же споткнулась, поехав подошвой по скользкой брусчатке, а один раз задела плечом мусорный контейнер, слившийся по цвету с тенью. Выругавшись сквозь зубы, пнула бак в ответ и побрела дальше, пока не вышла наконец на голое пространство, залитое первыми лучами рассвета.

На трамвайном кольце утро и ночь сошлись воедино, из-за чего позади меня город утопал во мраке, густом как смола, а спереди уже проступали очертания домов и запертых ангаров. Еще стояла глубокая предрассветная тишина, которую ничто не нарушало. На конечной было пусто, как после апокалипсиса, поэтому я сразу заметила одинокую фигурку, кутающуюся в пуховик в тени билетного киоска.

Наша группа договорилась встретиться в центре, куда всем было одинаково удобно добираться. Навестив родителей, разбросанных по всему городу, мы решили собраться пораньше, чтобы успеть на первую электричку. Я была слишком сонной, чтобы как-то отреагировать, но все равно обрадовалась, что первой пришла именно Соя. Она уже успела продрогнуть и переминалась с ноги на ногу, а возле высокого бордюра стояла ее спортивная сумка.

С неба начала срываться противная холодная крошка. Я плотнее замоталась шарфом и помахала подруге. Та, невзирая на непогоду, тут же лучисто улыбнулась. Сегодня она не накрасилась и выглядела весьма непривычно со слегка опухшими ото сна глазами и покусанными губами.

— Приветик, — ее голос звучал простужено.

— Утречка, — я зевнула, — мы первые?

Она пожала плечами с виноватым выражением на лице. Я посмотрела на часы — конечно, заявилась на полчаса раньше, переживая, что опоздаю! Жила я далековато от центра, а пропустить электричку ой как не хотелось — ждать бы меня все равно никто не стал, и тогда прости-прощай, зачет за практику!

Куда именно нам предстояло ехать, никто толком не знал — только то, что практика будет проходить где-то за городом, в одной из принадлежащих Церкви деревушек, и этот факт будоражил кровь.

Мы с Соей молча стояли у киоска, стараясь не заснуть в ожидании сокурсников, но те не заставили себя долго ждать — никого не прельщала судьба оказаться оставленным за порогом. Уже ближе к назначенному времени собралась вся пятерка. К тому моменту почти полностью рассвело, и бледный день расползался зелеными лучами по улицам, сверкая на влажных от тумана рельсах.

Вот вспыхнул фарами самый ранний краснобокий трамвай и медленно покинул депо, чтобы остановиться на выезде. Мы не спешили забираться внутрь, хотя машинист, поразительно бодрый пенсионер с густыми усами, явно открыл двери именно для нас. Впрочем, он тоже никуда не спешил. Утро было ленивым, томным и резиновым, как пожеванная жвачка.

— Все в сборе, — внезапно прозвучало за спиной.

Вздрогнули все, а я еще и оттого, что мгновенно узнала этот низкий, увесистый голос. Из тумана нам навстречу неспешно вышел Коран — в черном пальто до самой земли, кожаных перчатках и с гладко причесанными вороными волосами. В рассеянном утреннем свете его лицо казалось бледнее обычного, а скулы — особенно рельефными. Он не выглядел ни усталым, ни сонным, а был ровно таким же, как обычно — бесстрастным роботом.

Мы невпопад поздоровались и притихли. Коран внимательно оглядел по очереди каждого, от обуви до сумок, и молча кивнул. Я уж точно никак не ожидала, что нашим куратором окажется сам декан! Стоило ли этому радоваться или ужасаться — предстояло узнать только на практике.

У мужчины не оказалось с собой ни саквояжа, ни сумки, лишь относительно небольшой кожаный чемоданчик и зонт-трость, тоже черный. Издалека, растушеванный туманом, декан напоминал огромную ворону, а набойки на его ботинках стучали по мокрой брусчатке, как острые когти.

— Ничего не забывайте. Берите вещи и загружайтесь в салон, — велел он нам невозмутимо.

Мы ждали только команды — похватав свои сумки, мы ломанулись к дверям трамвая в надежде хоть немного согреться. Изнутри веяло приятным теплом и терпко пахло машинной смазкой. За запотевшими стеклами не было видно ни зги.

Других пассажиров, кроме нас, в вагоне еще не было, что и не удивительно в такой-то час. Город только просыпался, возвращался к обыденной жизни, и погрузившись в убаюкивающее нутро трамвая, я начала понемногу оттаивать. Меня клонило в сон, и очень скоро я уткнулась подбородком в грудь. В тишине было слышно лишь тиканье чьих-то наручных часов и мерное сопение девчонок.

Когда трамвай издал гудок и дернулся, я осоловело захлопала ресницами. Двери с шипением закрылись, заскрипел сдобренный помехами голос машиниста, то ли желающего нам доброго утра, то ли объявляющего следующую остановку. Трамвай медленно двинулся сквозь туман.

Сладко потянувшись всем телом, я прислонилась к стене и выглянула в окно. Мы ехали неспешно, трамвай все время потряхивало, но я уже настолько к этому привыкла, что не обращала внимания. Снаружи проплывали размытые улицы, колонны административных зданий и унылые, нахохлившиеся ели. Хозяева некоторых ларьков уже включили свет и выставляли товар на прилавки, но других людей в городе практически не было. Только прожигали белое марево сигаретными окурками шары фонарей.

К тому моменту, как мы достигли рынка, трамвай уже был забит почти на половину, но в салоне по-прежнему царила тишина. Мимо окон то и дело со скрипом проносились разноцветные картаксы, обдавая обочины снопом брызг. Прохожих на улицах становилось все больше, и я ворчливо удивлялась, куда их всех понесло в такую рань в выходной?

Мои сокурсники уже давно проснулись и вовсю переговаривались. Меня тоже попытались подключить к разговору, но после нескольких бесплотных попыток плюнули. Что поделать, я пташка не ранняя, а утрами еще и кусаюсь.

Соя без умолку трещала с Рэмом о посещении родных, и я краем уха слушала их болтовню. Эндрик читал учебник, а Юна рисовала на запотевшем стекле человечков. Я перевела взгляд на Корана и меня передернуло — тот смотрел прямо на меня, и от его засасывающих глаз становилось неуютно. Отвернувшись, я снова задумчиво уставилась в окно.

Снаружи лениво проплывало серое безсезонье, в котором дни были похожи, как капли воды, и ни погода, ни освещение практически никогда не менялись. По выцветшему небу были небрежно размазаны рваные тучи паскудного грязно-фиолетового цвета, точно кто-то опрокинул воду, в которой мыл кисти. Периодически срывавшаяся морось, недостаточно назойливая, чтобы прохожие достали зонты, заляпывала стекло.

Сперва мы ехали через город, и трамвай звенел на каждой остановке, разбавляя плесневую утреннюю тишину. В вагоне практически никого не было, а редкие пассажиры кутались в шарфы и клевали носом. Мы и сами, кроме, разве что, Сои, вечного жаворонка, пребывали в полудреме, поэтому первая часть пути пролетела незаметно и очень спокойно. Все это напоминало поездку в долгожданное семейное путешествие, обещающее множество приключений.

На конечной нам пришлось проснуться и, пройдя через занесенный сухими листьями парк, мы пересели на электричку. Я никогда прежде не бывала за городом, так что ощущала невероятный подъем, словно меня ждал большой мир.

В электричке притихла даже Соя; все были уставшими, сонными и пытались набраться сил перед утомительной практикой. Как и все, я одновременно радовалась предстоящим открытиям и огорчалась, что придется работать без продыху.

В нижнем городе было еще по-ночному темно; солнечный свет сюда почти не проникал из-за клубка проводов, натянутого между крышами низких строений и ангарами, а прямо по рельсам вился туман. Здесь располагались в основном только склады да различные предприятия второго сорта, а редкие жилые дома полностью соответствовали слову «трущобы»: они были покошенными, с облупившейся краской и лохмами тряпья, свисающими прямо с подоконников и балконов, и являлись пристанищем для сомнительных личностей, аферистов и нищих.

Здесь печати обновлялись намного реже, а значит, и риск открытия червоточин был в разы выше. Хотя Церковь упорно утверждала, что все люди равны перед Господом, пока мы проезжали бедняцкие кварталы, я смогла заметить всего с десяток слабо мерцающих печатей.

Обшарпанные общежития с ржавыми, красновато-бурыми лестницами бросали на электричку густые тени. Здешние обитатели только начинали просыпаться, и темные окна домов казались впалыми глазницами трупов. Лишь в немногих из них тлели на последнем издыхании лампы. Половина фонарей была разбита, а вокруг второй в обилии роились ночные мотыльки.

Я не считала нижний город зазорным, но и сунуться сюда в одиночку ни за что бы не рискнула.

Чтобы не заснуть и не пропустить самый волнующий момент путешествия, я повторяла заученные как стишки молитвы. Я не единственная с нетерпением ожидала мир снаружи, тот самый мир, который окружал город; мир, в котором не было ни домов, ни дорог с их вечно гудящими машинами, а только лишь природа и чистое безбрежное небо. Завидев впереди тоннель, я с нетерпением заерзала на сидении.

Тоннель заглотил электричку, как огромная мурена, и мы очутились в непроглядной мгле, которую далекими звездами пронизывали огоньки ламп. Секунды тянулись, как подсохшая смола. Каждая вспышка лампы знаменовала очередной кусок дороги, и я их про себя отсчитывала. Сидящие напротив Коран и Соя были почти неразличимы.

Я так долго ждала вспышку в конце тоннеля, что когда внезапная стена света отодвинула прочь тьму, я не удержалась и крепко зажмурилась. Свет резал по глазам. А когда я их открыла, мой рот так и распахнулся в немом вопле восторга.

Мы неслись по голому, озаренному бледным солнцем пространству, по океану жухлой травы и серого с синевой неба. Вокруг, сколько хватало глаз, простирались только поля да маячила вдалеке ершистая полоска леса. Владения города остались позади, и теперь нас окружала в своем величии свобода, которую мы пронзали стремительной стрелой.

Даже небо здесь казалось выше и было не таким запыленным, насыщенным бирюзой у горизонта. Тяжелые тучи лежали практически на земле. Туман немного рассеялся, но ему на смену тут же пришла противная морось.

Сперва мимо нас проплывали какие-то дома, но вскоре вдоль дороги потянулись лишь бесконечные серые поля, похожие на разложенные сушиться старые простыни, затертые и застиранные до дыр. Кое-где у самой кромки неба виднелись воздушные генераторы, но помимо них вокруг не было ни зданий, ни других следов цивилизации — только кружило разрозненной стаей воронье над дорогой.

Мелкие капли рябили по стеклу, превращая и без того пустынный пейзаж в монотонный диафильм.

— Почти приехали, — тихо сказал Коран.

Вечерело. Ребята задремали, а Соя так вообще сладко сопела, опустив голову на плечо Рэма. Я протерла заспанные глаза и выглянула в окошко: слегка развиднелось, и острые мечи лучей прорезали воздух, выжигая золотые точки на полотнищах полей. Вдоль дороги потянулась череда тополей, таких темных от влаги, что их кроны и стволы казались одинаково черными. Я не могла видеть, что было впереди, но мы явно подъезжали к деревне, потому что среди деревьев стали все чаще попадаться заброшенные амбары и сараи. Кресты на их стенах не позволяли усомниться в том, что вся эта территория принадлежит Церкви.

Поезд резко повернул, и я увидела вдалеке небольшую церквушку с пылающим крестом и куполом-маковкой, окруженную полями и множеством пристроек, разбросанных вдоль всей железной дороги. Солнце вновь спряталось за тучу, а дождь пошел сплошной пеленой. Пейзаж впереди заволакивала муть. Дождевые капли клеились к стеклу, и на них вовсю отыгрывало золото.

Засвистев, поезд стал мягко тормозить. Все проснулись и, как по команде, принялись в спешке собираться, и только лишь Коран невозмутимо надел шляпу и поправил ворот пальто. Кроме нас, пассажиров в вагоне больше не осталось, почти все сошли еще в пределах города. Здесь дорога заканчивалась, упираясь в череду широких тополей.

На перроне я принялась выуживать из сумки зонт и вскоре поняла, что мне потребуется как минимум четыре руки, чтобы тащить и его, и вещи. Поэтому плюнув на приличия, я натянула до носа капюшон и приготовилась чутка помокнуть, как вдруг надо мной раскрылся строгий черный зонт. Пораженная, я обернулась с благодарностью к этому нежданному джентельмену — Рэму или Энд... или Сое — и с немым ужасом узрела позади себя декана. Он деликатно наклонился надо мной и молчаливо ожидал, покуда я приду в себя.

Смутившись до корней волос, я отвела взгляд и неловко его поблагодарила. Вот уж чего мне меньше всего хотелось, так это идти под ручку с Кораном, но и возразить я не посмела. В итоге мне пришлось шагать рядом с мужчиной, боясь оторваться хотя бы на шаг, потому что декан шествовал неспешно и величественно, как на променаде, а зонт держал по большему счету надо мной. Честно говоря, я бы лучше вымокла до нитки, чем так мучилась.

Дорога, по которой мы двигались, была не особо разъезженной, грязной и кособокой; становилось очевидно, что машины здесь были редкими гостями, впрочем, как и дилижансы. В некоторых местах было вообще не развернуться, так плотно обступили нас с обеих сторон коренастые толстые тополя. Асфальтом тут и не пахло, а пахло отчасти навозом и ядреной смесью почвы, грибов и щедро напитанной влагой зелени.

Пейзаж не баловал нас разнообразием: небольшие островки деревьев сменялись безграничными полями, над которыми пластом нависало небо, а те, в свою очередь, очередными зарослями. К счастью, спустя десять минут пути дождик прекратился, и Коран закрыл свой зонт. Я сразу вырвалась вперед и зашагала в авангарде.

А уже через четверть часа мы вышли и к самой церкви — миниатюрной и скромной, напоминающей гладкий белый куличик с аккуратной, без излишеств маковкой. В ней имелись всего одна дверь и два окна, сзади же здание огораживал рыжий парк.

Однако Коран повел нас дальше, к одной из пристроек, вытянувшейся вдоль дороги уродливой синей гусеницей. Выглядело это строение не слишком-то гостеприимно; это был старый домишко из дубового сруба, со стен которого почти полностью облупилась краска, а на втором этаже шляпкой лежала почерневшая от времени черепичная крыша. Над входной дверью не было даже печати... как, в общем-то, и засова.

— Доброго здравия, — навстречу нам вышел мужчина в длинной рясе. При виде Корана на его лице расползлась приторная улыбка. Похоже, гости не часто баловали деревню своим визитом. Угодливо подскочив к декану, священник принялся рьяно трясти его руку, — Глава, рады Вашему приезду! Мы вас ждали. Проходите, будьте добры, проходите.

— Благодарю, — коротко ответил охотник, вежливо выдернув кисть из ладоней послушника, — покажите детям их комнаты.

— Ох, да-да, сейчас! — служитель наконец-то обратил внимание на нас и слегка рассеянно предложил: — Прошу, молодые люди, пройдемте за мной. Ваши комнаты на втором этаже. А Вам, Коран, сию же секунду все подготовят. Я уже поставил чайник.

— Спасибо, — Корана раздражало столь усиленное внимание.

Избегая дальнейшие вопросы, он направился к камину и сел к нам спиной в одно из кресел.

Весь первый этаж представлял собой гостиную, соответственно и мебели здесь было по минимуму. Все было изготовлено из дерева, уже потемневшего от времени, но все еще ароматного, а в камине потрескивали бревна, заполняя комнату удушающим жаром. В одном из углов обитатели пристройки обустроили алтарь, над которым висела одинокая, но сочная икона. Пол покрывали потертые, до оскомины ностальгические ковры в незамысловатых орнаментах.

Мы последовали за послушником по скрипучей деревянной лестнице наверх и очутились в еще большей парилке, чем внизу. Темноту коридора разгоняло всего несколько свечей под стеклянными колпаками. Я насчитала около пяти дверей и одно огромное окно, в которое уже скребся новый порыв дождя.

— Девочки будут жить вот здесь, — мужчина указал на одну из дверей, — а мальчики — здесь. Когда разместитесь, спускайтесь в кухню, ужин уже готов. Замерзли, поди. Ну, ничего, отогреем, накормим! На людей станете похожи.

Наша комната оказалась даже лучше, чем в общежитии. Уютная, прогретая, пускай и не особо просторная, но сделанная из медово-рыжей древесины, ароматно пахнущей лесом, комната так и искушала остаться в ней навсегда. Унылый вечер за окном прикрывали милые кружевные занавесочки. У дальней стены, прямо на пружинящем коврике стоял совсем маленький аналой — я таких даже не видела никогда! — а над ним висела иконка. Кровать была трехэтажной, узкой и щедро усыпанной подушками.

Я сразу же заняла верхнее место, опередив девчонок, но восторг победы быстро сменился ощущением западни: потолок здесь был таким низким, что сидеть на кровати было в принципе невозможно, разве что лежать, как в маленьком гробике.

Конечно, это было не общежитие, а всего лишь комнатка для приезжих священников и послушников, проводящих здесь свой искус; своего рода гостевая часть жилого дома, что подтверждала и целая груда вещиц, забытых или нарочно оставленных в том или ином месте. Книжка, очки, связка ключей, расческа, одинокий носок... до нас здесь побывало не одно поколение студентов. На потолке прямо надо мной были нацарапаны инициалы «К. О.» и рядом дата.. ого, целых тридцать лет назад! Поди, отметившийся студент уже давно стал охотником... и, возможно, все еще был жив.

На первом этаже обнаружилась небольшая столовая, совмещенная с кухней, где нас уже ждал разогретый перекус. Накормили нас сытно и от души — густым супом с овощами, постными пирожками и горячим чаем; самое то, чтобы согреться в стылый день. Еду нам принес все тот же послушник; видимо, все прочие обитатели дома уже спали. Куда подевался Коран, я понятия не имела, но к нам он так и не спустился.

К ночи ливень разошелся уже вовсю и лупил по стеклам с такой силой, что те дребезжали, а за рябыми струями воды не было видно ни почерневшего парка, ни неба. Пару раз зловеще громыхнуло, озарив на мгновение дворик и уходящую вдаль дорогу неоновым светом. Здесь, внутри, где было так тепло и сухо, я чувствовала себя, как в уютной норке. Мы с Юной и Соей сидели на кроватях, накрывшись пледами, попивали горячий чай со специями и травами, слушали потрескивание камина в гостиной и почти всю ночь до самого утра о чем-то увлеченно, полушепотом болтали — то ли о мальчишках, то ли об архонтах...