О людях и демонах

Неохотно, медленно брали в руки ножи даже те, кто на перерыве с ними забавлялся. Я долго не могла заставить себя прикоснуться к своему и тянула до последнего, пока преподаватель не начал цокать языком, подгоняя. Когда мою ладонь обжег холодом металл, я вздрогнула и покрылась пупырышками. В аудитории как будто стало прохладнее... Холодок исходил и от ножа, а еще — странная, кровожадная аура, какая могла быть присуща лишь живому существу.

— Нож вас не укусит, не труситесь так, — с легкой укоризной заметил Румий, прохаживаясь между рядами, — посмотрите на них, погладьте. Познакомьтесь. Жутко? Лана, что ты чувствуешь, глядя на нож?

Лана, бледная как мел, привстала и заикающимся голоском ответила:

— У него плохая аура... как будто... им...

Она сглотнула и закончила затаенным шепотом:

— ...убивали.

— О, да, — нагнувшись к ее уху, громко прошептал мужчина, — им неистово терзали юную плоть морковки. И картошки тоже, наверное. Ужасно, не правда ли? Бедные овощи!

По аудитории прокатился нервный смешок. Я выдавила кривую ухмылочку.

— Вот видите, мои дорогие! Вы боитесь, потому что ваш мозг сам придумал причину для страха, — провозгласил охотник с переизбытком пафоса, — причина — вот корень всея зла!

Он воздел палец к потолку, и я невольно проследила за ним взглядом.

— Не было бы причины — не было бы и страха. Нет страха — нет боли. Именно этому мы с вами и будем сегодня учиться. Учиться побеждать свою боль. Побеждать себя. Так что можете смело назвать это испытанием, первым шагом на пути к становлению охотником. Вам нужно всего лишь... поранить себя.

Видя, как при этих словах студенты съежились, он тут же расплылся в сладко-карамельной улыбке. Улыбался он без подвоха, и улыбка эта растапливала любое сердце. Улыбаться Румий любил и делал это постоянно, наверное, даже убивая архонтов.

— Это только кажется страшным. Поранить другого всегда легче, но нужно уметь быть сильнее своих пороков, — произнес он наставительно, — просто сделайте это и поймете, о чем я толкую. Иного пути познания не существует. Вот нож, вот рука. Я вас не тороплю, можете хоть весь час готовиться, однако, тц-тц...

Медлительность Румий явно не считал преимуществом. Я сжала нож и примерилась к ладони, всего лишь мягко коснулась кожи, ощутила фактуру лезвия... и отвела его обратно.

— А как же... — робко начала со своего места Лана, но запнулась, смутившись, — ну... антисанитария?

— Команда врачей Воршана лично обработала все ножи, — я так и не поняла, врал он или нет, — как я уже сказал, здесь никто никого не заставляет что-либо делать. Те, кто боится микробиков, могут сразу уйти. На охоте за вами не будут бегать медики с перекисью наготове. А остальных прошу не отвлекаться. Дерзайте, пробуйте! Я не говорю вам сразу отрицать боль. Просто сделайте это, наперекор всему.

Я бездумно смотрела на свою ладонь, все никак не решаясь поднести к ней нож. И дело было вовсе не в страхе, как увещевал преподаватель. Я просто не могла заставить себя, и все. Эй, Сана, кто тут главный — ты или твое тело?! Ну, переживешь ты секундный приступ боли, ну, останется на руке крохотный порезик — подумаешь!

Заставить себя порезаться оказалось невероятно сложно, словно моя голова как минимум лежала на плахе. Боковым зрением я видела, как некоторые из моих сокурсников без какого-либо замешательства уже резанули себя ножом, но таких терзающихся, как я, все же было большинство.

— Нет ничего страшного в том, что вы не можете себя сразу поранить, дети, — Румий важным пингвинчиком расхаживал по аудитории, следя за процессом тренировки, — одолейте этот страх! Возьмите волю в кулак и сделайте это! Раз и два! И вы поймете, как же это просто!

Вот и правда, чем терзаться, стоит взять да и сделать! На раз-два. Я выдохнула, крепко сжала рукоять ножа и мысленно отсчитала: три, два, один...

На «один» моя рука сама дернулась вперед. На мгновение меня обожгло резкой болью, и я зажмурилась, но уже в следующую секунду боль стала притупляться. Я открыла глаза и посмотрела на красную полосу, наливающуюся поперек ладони. Ощущение было, конечно, не из приятных, но в данный момент я искренне недоумевала, чего же так боялась. Ведь с самого начала было очевидно, что это не так уж и больно.

— Молодцы, молодцы! — проходя мимо нашей парты, Румий оглядел и мою «работу»; покивал и театрально хлопнул в ладоши. — Все вы молодцы! Видите? Вам было не столько больно, сколько страшно от предполагаемой боли. Все наши страхи — лишь плод воображения, не более того. Итак, подытожим наш маленький эксперимент: все беды — от нашего разума.

Ладонь начинала саднить. Остальные студенты тоже справились с заданием, но едва ли у кого-то на лице можно было заметить радость по этому поводу. Соя морщилась и дула на свою кисть — похоже, она также, как и я, резала вслепую и в итоге, промахнувшись, рассекла себе наискосок пальцы. Сидящий рядом со мной Эндрик деловито тыкал в свой порез кончиком ножа, издавая тихие возгласы каждый раз, как лезвие касалось кожи.

Я слизнула выступившую кровь. Душу обуревало какое-то гадкое безразличие. Нет, боль я прекрасно ощущала, и она не стала ни на йоту слабее, но мне было на нее наплевать — увы, не из-за победы разума над телом. Мне стало тоскливо — от всего это дурдома и от самой себя тоже. Внезапно я глубоко задумалась, а что я вообще здесь делаю? И для чего это все? Сижу и кромсаю себе руку, а препод расхаживает с таким видом, будто это нормально.

Но ведь это ни черта не нормально! Так почему же студенты так покорно соглашаются? Как так получилось, что для того, чтобы сражаться с архонтами, мы и сами должны превратиться в каких-то монстров?!

— Как видите, это оказалось проще, чем вы предполагали. Достаточно делать, а не чувствовать или задумываться — вот и вся простая истина, — развел руками Румий, возвращаясь на свое место, — это первая и одновременно самая главная ступень для охотника — умение обезличивать свое сознание. Убить архонта не так-то легко. Он не материален, поэтому для нас он становится испытанием духовным, а не физическим. Дьявол — суть помыслы твои...

Прозвенел звонок, который я никак не ожидала. Пара пролетела неожиданно быстро. Я отодвинула нож подальше и выжидающе заерзала на стуле, сжимая порез. Впервые мне так сильно хотелось сбежать с занятий.

— Как, уже? — удивился преподаватель. — Что ж, ваше задание остается прежним: примите свои чувства, как нечто насажденное вашим же разумом, и победите их! Тренируйтесь отрицать свои эмоции. И не забывайте, что скоро у вас экзамен по основам и печатям!

Я чуть не взвыла. На основы и печати у меня совсем не оставалось времени. Кое-как перетянув кисть повязкой из карманной аптечки, я одной из первых покинула аудиторию, словно вырвалась на свободу из затхлой пещеры.

Самым сложным было убедить себя в том, что боли нет. Это казалось легким только на словах, но вот взять и сказать телу: «Нет, чувак, босс тут я» — оказалось практически нереально. Сколько от этого не убегай, рано или поздно все равно придется столкнуться с необходимостью действовать. Стоило лишь один единственный раз убедить себя в том, что тебе не больно, когда тело прямо-таки вопило об обратном — и все, ты победил!

А ведь Румий прав, это был только самый первый, крохотный шажок на пути к становлению охотником. Суть охоты состояла в том, насколько ты умел совладать с собой. Очистил сознание — смог изъявить печать и выжить. А уж убийство архонта — дело десятое...

И почему у меня никак не получалось? Едва мне удавалось унять боль на пару секунд, как она возвращалась уже с новой силой, и меня валило с ног даже от крохотной царапинки. Чтобы добиться хоть какого-то прогресса, я стала манипулировать сознанием во всем в повседневной жизни: пока ела, шла по улице, болтала с друзьями, сидела в туалете...

Когда леденели пальцы из-за дырки в ботинке, я убеждала себя, что у меня вообще нет пальцев. Когда в салате попадался лук, который я терпеть не могла, я не проглатывала его, как раньше, а с усилием прожевывала, заставляя себя поверить, что это морковка.

Боль, температура, усталость, печаль, страх и радость, любовь и ненависть к людям — все это медленно, с огромными потугами переходило под мой контроль. Если у меня хотя бы на мгновение получалось взять над ними верх, я ощущала себя победителем. Сознание мало-помалу поддавалось, как очень тяжелый валун. Например, на лекциях Румия мне уже удавалось вонзать себе в руку иглы и лезвия, наперекор лютому ужасу, что сжимал сердце.

А вот дальше... дальше дело никак не двигалось. Когда очередь доходила до первых попыток непосредственного «очищения» сознания, подготовки для дальнейшего изъявления печати, вся моя сосредоточенность рушилась, как карточный домик. Я пыталась отречься от эмоций, мыслей, от своего Я и почувствовать себя пустым сосудом; у меня даже получалось перестать что-либо ощущать, но потом... потом я неизменно снова становилась сама собой. И все рушилось.

Я совершенно не понимала, в чем дело. Нельзя сказать, что у моих товарищей дела шли куда лучше, однако они ОЧИЩАЛИ свое сознание — это было заметно по остекленелым взглядам, совсем как у старших охотников. А меня вместо того, чтобы продолжить стирать эмоции, тянуло прямо сходу взять и воплотить основу, словно внутри жила уверенность, что мне это под силу. Останавливал меня только страх.

Это было неправильно, а еще я понимала, что все больше отстаю от остальных. Это стал замечать и Румий; он не делал мне замечаний, но его взгляд был таким унижающим! Осознание собственной ущербности только подхлестывало меня рвать вперед с еще большим остервенением.

Я относилась к тому числу людей, которых неудачи подстегивали, и к сожалению, это качество было не самым подходящим для охотника. Потому что в своем стремлении достичь результата я порой травмировала не только тело, но и сознание. И даже когда носом шла кровь, а руки сводило тремором, я упорно продолжала бороться со своим упрямым сознанием.

Мы еще посмотрим, кто кого!

Пожалуй, я стала слишком самоуверенной и перестала обращать внимание на все те вещи, что могли меня отвлечь. И это чуть не стоило мне серьезных проблем. По сути, методы достижения цели не играли для меня особой роли. Чтобы научиться очищать сознание, я решила сперва научиться полноценно контролировать эмоции, и для этого всячески их стимулировала.

Я могла намеренно держать ладони над огнем или до крови кусать губы, а еще я обнаружила один отличный метод, внешне такой поразительно простой — я стала изводить себя голодовками. Это казалось вполне безопасным и не причиняло совсем уж губительной физической боли, да и побороть ее выходило заметно проще. Я осознавала, какие великие возможности скрывались за управлением сознанием: например, чисто теоретически, можно было заставить сердце остановиться или наоборот — заставить его работать вечно!

И что с того, что мой организм недополучал пищу? Стоило лишь убедить его, что: поверхностный уровень — я сыта и глубинный уровень — все системы работают в штатном режиме. Вот такая простая истина. Казалось бы...

— ...рано тебе еще такими вещами баловаться! — строго сказал мужчина, покачав пальцем.

Я проморгалась. Над головой навис белый потолок, а вокруг все было залито ярким светом. Тело так ломило, что хотелось скрючиться подобно мокрице, но любое движение причиняло боль. Желудок сводило спазмами, а во рту ощущался отчетливый привкус горечи, от которого к горлу подкатывал тошнотворный комок.

— Управлять сознанием, деточка, это одно, а вот управлять процессами в организме — та ступень, которая доступна лишь профессионалам! Это под силу, скажем, Корану или мне. Но не такой соплюшке, как ты. Ясно?

В говорившем я с трудом узнала Воршана, и то только по белому халату и рыжей шевелюре. Остальное было как в тумане. Последним, что я помнила, была гостиная общежития, где я медитировала, подавляя неприятные симптомы, а потом... потом все стало поразительно черным. Что случилось? Язык был тяжелым и сухим, точно лепешка, и прежде, чем я сумела что-либо просипеть, в поле зрения ворвалась золотая копна волос и зеленые глаза. Бледная Соя с оханьем схватилась за щеки и запричитала:

— Сашка, живая! А я уж было испугалась — все, довела ты себя... вот вечно ты так! Я ведь предупреждала... захожу в гостиную, а ты сидишь, как зомби, а потом как грохнулась на пол!

— Чего? — пробормотала я, нашаривая трясущейся рукой лоб — и поморщилась, обнаружив шишку. — Это я что... в обморок, что ли?

— В голодный! — голосом трагика заявил Воршан, отодвигая девушку. — Вот Вас, милочка, я бы попросил пока что покинуть палату, а с потерпевшей мне нужно провести беседу.

Надув губки, Соя стрельнула в меня несчастным взглядом и качнула плечиком.

— Эх, Санка-Санка, — проговорила она напоследок, — дурка ты! Поправляйся давай, смотри мне!

Когда мы с Воршаном остались наедине, мне стало неуютно. Я знала его в основном только по всяческим слухам, витавшим вокруг его персоны, и слухи эти были весьма неоднозначными: некоторые девчонки таяли от единого его взгляда, другие же твердили, что не зря он похож на хитрого лиса. Я относилась к нему с настороженностью.

— Ну-с? — вопросительно произнес врач, наклоняясь, чтобы проверить мои глаза. — Вот мы и встретились снова, котеночек. И что-то мне подсказывает, что не в последний раз. Ты похожа на человека, который сперва делает, а потом думает, а я с такими частенько встречаюсь. Как самочувствие, Сана?

— М-м, — я прислушалась к себе, — что-то не очень...

— И не удивительно! — со вздохом согласился он, теперь сжимая пальцами мое запястье и просчитывая пульс. — Нервишки бы тебе подлечить, сердечко-то колотится. Поди, стрессы частые, да? Бывают срывы, ссоры с друзьями, временами убить кого-то хочется...

Выпучив глаза, я уставилась на мужчину. Меня пугало, с какой точностью он описывал мои симптомы. Мой пульс заскакал еще пуще прежнего, а подмышки взмокли.

— Ну-ну, успокойся, — он миролюбиво заулыбался, — тут нечего бояться. За это тебя не вышвырнут и уж всяко не убьют. Пока что.

Я побледнела, так и не поняв, были ли его слова шуткой.

— Поэтому, дабы такого не случилось, давай-ка не будем переусердствовать, ладненько? — промурлыкал Воршан, и в его кошачьих глазах заискрились чертики. — Вы, молодежь, никогда не знаете меры. А ведь так можно и убить себя, понимаешь? Сама подумай: если бы обычными истязаниями можно было достичь небывалых высот, все бы только и делали, что мучили себя! Но от подобных самоистязаний все в итоге почему-то умирают!

— Я не собираюсь умирать, — возразила я.

Врач расплылся в улыбке до самых ушей. Закончив осмотр, он откинулся на спинку стула и скрестил на груди пальцы, ни дать ни взять — и впрямь кот в человечьем обличье! А вот я ощущала себя маленькой птичкой с подбитым крылышком, которая не могла взлететь...

— Вот и славно, Сана! — воскликнул он. — В таком случае, и не собирайся впредь! Мне бы очень не хотелось снова с тобой встретиться... ха-ха, в таком месте! Тебе вкололи витаминчики, полежи пару часиков и можешь отправляться к себе. Я рекомендую тебе денек отлежаться и уж всяко не насиловать больше сознание. И главное — хорошо кушай. В здоровом теле — здоровый дух, знаешь такое?

— Да... — понуро ответила я.

Намек Воршана был предельно ясен и от этого еще менее приятен. Я досадовала оттого, что мне перекрыли легкий путь.

Потом я узнала, что была не единственной, кого занесло в лазарет. Врачи называли таких «естественными жертвами обучения» и говорили, что это одна из причин, по которой лишь треть из всех студентов доходила до последнего курса. Менять свое естество — процесс не столь безопасный; нужно было найти правильный путь и не сойти с ума. Или вовсе не отдать концы.

Помирать раньше срока отнюдь не было моей целью. Пришлось прислушаться к совету врача и отказаться от самоистязания. Но что мне оставалось делать? В последний момент, когда сознание почти полностью очищалось, я вдруг «соскальзывала», проваливалась, будто оно и так уже было пустым!

Румий, как и Воршан, проявлял в этом деле предельную строгость: «Не играйте с сознанием, это опасно!». А меня мучило то, что я никак не продвигалась вперед; я просто не понимала, что со мной не так!

Нам добавили курс по медитации, потому что, как оказалось, медитировать мы тоже не умеем: сел в позу лотоса, закрыл глазки и улетел в нирвану — такое только в книжках бывает! Медитация требовала полного расслабления и одновременно сосредоточенности, лишь так ты проваливался в глубокий транс и мог сбросить оковы тела. Вот когда сознание становилось по-настоящему чистым, а ты сам — лишь помыслом!

Медитации помогали настроиться на верный лад, но сколько при этом отнимали времени! И в итоге все снова сводилось к тому, что я себя истязала. Ну, не получалось у меня заниматься, как все, в нормальном темпе!

Это повлекло за собой новые неприятности — я стала отставать по остальным предметам, даже на физкультуре я носилась уже не столь активно, и Алия это заметила. Для меня все было логично: хуже занимаешься, значит, надо больше стараться, больше заниматься, больше уставать... и так по кругу.

Спала я все меньше; частенько я лежала до двух-трех часов ночи, вырисовывая в воображении основы. Вернее, представить их было как раз-таки не сложно — кто же не знает, как выглядит свет или вода? Я представляла их картинками из энциклопедии, а для настоящей основы этого было мало. Основа — это ведь не элемент, это первозначение наименования; этакое явление в абсолюте. Представить основу — значит, самому стать основой...

От этого мозг закручивался в узел!

Шаг за шагом. Основа за основой. Постепенно мне стали поддаваться простейшие силы, для воплощения которых не требовалась абсолютная чистота сознания. Каждая лекция Румия начиналась с традиционной фразы:

— Ну что, дорогие? Много основ изучили? Каковы успехи в эволюции? Попробуем-ка с вами изъявить силу...

О, изъявляли мы и правда много! Румий позволял нам провести очищающую медитацию, и пользуясь этим, я не особо парилась с очищением. В состоянии полутранса я четко, будто своими глазами видела эти ниточки векторов, исполосовавшие прослойку реальности, и необъяснимым образом знала, какая из них за что отвечает.

Мы тренировались на самом простом — на тех элементах, что были в принципе безобидны и легко соединялись. Например, основа света. Румий показал нам, как она зарисовывается в печати и сам ее визуализировал, отчего печать залилась сиянием.

— Теперь вы, — предложил он, — представим свет...

Это я могла. Под закрытыми веками было темно, но вскоре посветлело. Студенты сидели довольные, будто не свет представили, а завалили первого в своей жизни архонта.

— Вижу, получается! — похвалил он нас радостно. — А теперь, голубятки мои, выполним трюк посложнее.

Мужчина поставил на кафедру лампочку на подставке — простенькую такую, пожелтевшую от времени, с медным цоколем.

— Сегодня у нас будет... Дия!

Девушка вскочила и неуверенно побрела к кафедре. Остановившись возле лампочки, она замялась.

— Прошу, не стесняйтесь! Воспользуйтесь Вашими умениями и визуализируйте свет! Пусть лампочка загорится.

Дия напряглась и уставилась на лампочку, как на врага народа. Где-то с минуту ничего не происходило, и вся аудитория затаила дыхание. Становилось очевидно, что что-то пошло не так. Девушка вытянула шею, как гусыня, а на ее лбу заблестел пот.

— Ну-ну, полно Вам, хватит! — взмахнул руками Румий. — Садитесь.

— Но я еще не все!..

— Садитесь, барышня! Вы нам нужны здоровой, — преподаватель подождал, пока разочарованная Дия не сядет, и продолжил, — я схитрил, мои дорогие. Ну, что вы, никто не догадался? С каких это пор у нас электричество — это чистый свет? Это же составная, сложная основа... эх, каждый год на этом ловятся! Запомните: на экзамене будет схожее задание. Даю вам время подумать и потренироваться. Для перехода на следующий курс нужно будет воплотить огонь. Подумайте, какие нужно взять основы...