О людях и демонах

Во втором семестре тренировки усугубились настолько, что мы уже были почти на грани. Я была совершенно измотана. Тело не слушалось, а голова разрывалась от обилия информации и ежедневных, ежечасных издевательств над сознанием. Я не понимала и отказывалась верить, что то будущее, которое я всегда себе представляла, в действительности требовало таких жертв.

Говоря, что я на грани, я именно это и подразумевала — еще один шаг, одно напряжение сознания, и я бы просто взорвалась и бросила учебу к чертям! Или еще чего похуже... У одногруппников случались срывы. Они кричали, крушили мебель, лезли в драки, и их забирали санитары. Это только на словах тренировка сознания казалась игрой. Подумаешь, сидишь себе и воображаешь основы... ха-ха. Мне было смешно, но я не могла себя заставить даже улыбнуться.

Я и понятия не имела, какую мощь таит в себе глубина сознания. Все наши предметы сводились к трем основным направлениям: либо физические тренировки, либо работа с сознанием, либо богословские лекции. При этом ни о каких серьезных материях даже речи не шло! Нам не давали держать в руках настоящее оружие, а мечты о создании печатей превратились внеизбежный рок, нависший над нами дамокловым мечом.

Сейчас для меня главный вопрос состоял в том, как вообще дожить до выпускного...

Голова раскалывалась. Аспирин я пила чаще, чем ела, а еда не лезла в глотку. От одной мысли об обеде накатывала тошнота. На ватных ногах я ходила от аудитории к аудитории, с толпой таких же измученных, похожих на зомби ребят; засыпала на лекциях и с трудом могла сосредоточиться, когда преподаватель говорил нам очистить сознание. Закрыв глаза, я попросту проваливалась в пустоту! Едва ли на утро я могла вспомнить то, что вызубрила вечером. А вечером, выполняя домашнее задание, я как-то поймала себя на том, что у меня из носа капает кровь. Это был мой предел.

— Сана, — кто-то мягко похлопал меня по плечу. Я оторвалась от созерцания горстки огама и обернулась на голос. Возле кресла стояла Соя, уже переодетая в пижаму, и с беспокойством глядела на меня.

— Хватит уже, Сана. Час ночи. Ты себя в зеркало-то видела?

— На себя бы посмотрела, — проворчала я.

Девушка вздохнула. Было странно видеть на ее всегда пышущем жизнью румяном личике синяки под глазами и морщинки на лбу. В последнее время она даже начинала мне по-своему нравиться, но вот это ее мамочкино понукание до ужаса бесило. Она была вся такая правильная, идеальная, аж тошно! Ей-то не нужно было корпеть до утра над учебниками, чтобы сдать все на отлично. А я балансировала на грани.

И когда успело перевалить за полночь? Я же только приступила к тренировке... Не имело значения, зубрю ли я молитвы или составляю основы — голова была чугунной, и я словно проваливалась во мрак.

— Ты и без меня знаешь, к чему это может привести! — с ноткой раздражения заметила Соя — похоже, занятия вымотали и ее. — Разве тебе не говорили, чтобы ты перестала с этим играться?

Она подошла к столику и стукнула пальцами по горстке огама, отчего деревяшки рассыпались по тетради. Я машинально скользнула взглядом по двум рункам, выкатившимся на чертеж печати — испытания, резкие перемены в жизни. Отличненькое предсказание! Я скривилась и мрачно поглядела на однокурсницу.

— Я не играюсь! Чего ты пристала? Я тренировалась очищать сознание!

— Да неужели? — с издевкой произнесла девушка, нагло закрывая мои учебники и сгребая все в стопку. — Такими темпами тебя отчислят за ересь!

— Что за чушь!.. — я вскочила с кресла и, пошатнувшись, свалилась обратно. Перед глазами замерцали звезды. Дрожащей рукой я надавила на висок, стараясь не делать резких движений. В мозгу что-то болезненно пульсировало, а картинка все никак не переставала двоиться. Открыв рот, я медленно и глубоко вдохнула и выдохнула, и только тогда, проморгавшись, различила склонившуюся надо мной обеспокоенную подругу.

— Чушь?! — протянула она на высоких нотах. Как же несуразно смотрелись ее неистово нахмуренные брови и застывший в глазах ужас! — Да уж, скорее ты коней двинешь! Какой смысл так себя насиловать?!

Мозг все еще давило, но приступ прошел, и я смогла более-менее ровно сесть, а затем, уже с осторожностью, поднялась из кресла. Соя была ниже меня, но мне не удалось выйти победителем из нашей схватки взглядами — слишком уж хреново я себя чувствовала. Мне бы сейчас действительно пойти баиньки, но я не хотела, чтобы это выглядело так, будто я ей поддалась.

— Тебя спросить забыла, — я еще раз глубоко выдохнула и, оттолкнув девушку, принялась быстро собирать разбросанные вещи, но стоило мне наклониться, как разум стала заволакивать тьма: — Я сделаю все, чтобы научиться управлять своим сознанием! Я стану охотником, вот увидишь.

Соя цыкнула и, бросив напоследок: «Да делай, что хочешь!», обиженно удалилась. На мгновение меня кольнула совесть, но я ее отогнала. Я ведь была во всем права. Да и Соя не имела никакого права лезть ко мне с поучениями! Мы с ней настолько не подходили друг другу, что я не понимала, зачем нас вообще поставили в пару! Я не могла с ней работать!

А еще меня задело то, что она заподозрила меня в «ереси» и не поверила мне. Я ведь и правда не гадала, и вовсе не потому, что прислушалась к словам священников. Мне просто не оставалось на это ни сил, ни времени, но рунки на удивление отлично позволяли сосредоточиться — потому что я верила в их силу, даже если это было всего лишь самовнушением. И у меня почти получилось достичь нирваны... Мир сузился до единой точки — горстки палочек, и я перестала мыслить, чувствовать и существовать...

Пока мне не помешала своим визитом Соя! Ну, почему очистить сознание так сложно? Ведь у охотников это получается за доли секунды, иначе им не выжить! Очищение — это азы, не покорив которые, мне не продвинуться вперед.

А если я завалю сессию, что дальше? Нет, я доведу себя до смерти, но сдам эти чертовы экзамены! И покорю собственный непокорный разум!

Конечно, я прекрасно осознавала, что чем меньше я высыпаюсь, тем сложнее сконцентрироваться на парах. А толку-то? Что бы я не делала, мне все равно пришлось бы страдать, так что я решила, что лучше уж буду страдать в стенах Университета, чем дома, отчисленная за неуспеваемость. Я привыкла бороться до последнего и сейчас уже тупо пошла на принцип — победить. Победить себя.

Это и являлось нашей главной целью на первом курсе. Не вызубрить историю и основы, не вникнуть в суть демонологии — сломать себя. Победить. Стать хозяином собственного тела и сознания — вот, что это значило. Даже не научиться им управлять, а просто стать хоть чуточку главнее.

Раньше я и не подозревала, как же это сложно — получить хоть какую-то власть над разумом. Вроде ты и так сам себе господин, разве нет? А вот и нет. Всю нашу жизнь, от первого вдоха и до последнего, нами управлял... наш разум. Он запрещал нам рисковать, нагоняя страх; заставлял поступать по-своему, угрожая болью. Все это множество разнообразных чувств и сделало из нас рабов, не способных противостоять великому злу.

И чтобы победить это зло, мы сперва должны были убить врага внутри себя.

Лишь уничтожив в себе страх, боль, гнев, печаль... счастье — уничтожив человека, мы становились защищенными от проникновения демонов, питающихся нашими эмоциями. Очищенное сознание являлось для архонтов преградой, потому что в нем они не могли ни закрепиться, ни навредить. Очищенное сознание — это как тоннель с гладкими стенами, по которому ты беспомощно скользишь, не в состоянии за что-либо ухватиться.

Но понятно это было только на словах, на деле же заставить себя управлять разумом оказалось практически невозможно. И так считала не одна лишь я. Как можно поверить, что боли нет, если ты ее чувствуешь? И как убедить мозг, что ты ее не чувствуешь? Победить любой ценой — вот чего я добивалась.

Не победишь — вылетишь.

Не победишь — ничтожество, слабак... раб своего тела.

Меня ужасала перспектива быть всего лишь мешком с костями и мясом. У большинства моих однокурсников уже понемногу получалось. Они словно впадали в транс и реагировали, как старшекурсники — зомби с мутным взглядом, глядящие куда-то сквозь тебя.

Сколько бы я не старалась, не боролась — в тот момент, когда я наконец достигала нирваны и погружалась в пустоту, я все равно оставалась человеком и ни капельки не ощущала себя зомби. Вот нет, хоть ты по полу катайся. Мое восприятие притуплялось, тело словно растворялось, но сознание пронизывали сотни тревожных мыслей, и я снова становилась собой. Как у них получалось, как?!

Преподаватели были бессильны помочь нам в освоении сознания. Достичь абсолютной чистоты возможно было только самому, такому на парах не научат, в учебниках не объяснят. Да и кто мог знать лучше собственное сознание и его лазейки, чем ты сам?

Ночами я до крови из носа зубрила основы, а утром уходила на лекции, но едва ли их слушала. Речи лекторов проносились мимо моих ушей. Впрочем, преподаватели стали к нам довольно лояльны. Они все прекрасно понимали. Сейчас у нас был важный переходный период, от которого без преувеличения зависело ВСЕ. Однако количество нового материала никто так и не снизил. Такое чувство, что они хотели нас убить!

Кого из нас воспитывали? Изначально я делила всех преподавателей на адекватных и не очень. Первых было меньшинство. К ним я частично относила и Румия. Ко вторым же причислялись почти все остальные — и декан с его каменным лицом, и гремучая змеюка Георг, и даже Алия с ее убийственными тренировками.

Румий же, в отличие от них, был... веселым. Даже не так — в нем все еще была заметна любовь к жизни. Его щеки пылали румянцем, а на губах играла улыбка. Кто еще из преподавателей мог разбрасываться прямо во время лекции шуточками? Такой себе нормальный простой дядька, со своими тараканами.

Однако я, по-видимому, забыла, что он тоже является охотником, пускай и преподающим для малышни. А охотники в принципе не бывают в своем уме, ведь они умеют отключать в себе человеческие эмоции.

И когда я пришла на пару по управлению сознанием, даже будучи в полусонном состоянии, я побледнела. Я привыкла бесстыже спать на лекциях Румия, потому что предмет был по большей части информативным, а перерисовать основы можно было и потом из учебника или у Сои. По крайней мере, так обстояло дело с основами и связями.

На управлении сознанием до недавнего времени все тоже было тихо-мирно. Сидишь себе, куняешь под жизнерадостное вещание препода да стараешься в нужные моменты следовать его командам: «Сосредоточиться! Расслабиться! Представить себе людную улицу...». Ну, как будто он может проверить, что я там себе напредставляла! Что я, улицу не могу вообразить?

Сейчас же на наших партах лежали огромные кухонные ножи. Ровно двадцать — по одному на каждого. И размер, и толщина лезвия меня сильно напрягали. Такими ножами капусту шинковать, а вот что ими делать на лекции по мыслеуправлению?

Мне категорически не хотелось заходить в аудиторию, но толпа сзади напирала, так что я нехотя прошла к своему месту. Однако к ножам негативно отнеслись далеко не все — некоторые мои сокурсники, наоборот, с энтузиазмом изучали оружие, еще и позерствовали друг перед другом, шутовски фехтуя. В обычной ситуации я бы повела себя примерно так же — принялась бы с умным видом изучать ножи, дескать, я такими в детстве вместо погремушек баловалась! Но не сейчас. Не сегодня. Не после бессонной ночи издевательства над разумом. Не после целого месяца, не протяжении которого я пыталась себя сломать. Я глядела на нож так, словно сейчас нас должны были заставить перерезать им себе глотки. Тело это ведь так... оболочка. Чего ее жалеть?

— Тише, дорогие мои, тише! — в аудиторию важно вплыл пухляш Румий и, видя, что мы так и не угомонились, трижды постучал журналом по своему столу. — Нет причин для ажиотажа! Уж поверьте, сейчас вам станет не до хиханек, цыплятки мои.

Аудитория неохотно смолкла. Я смотрела на свой нож, категорически не желая к нему прикасаться. Сидящая рядом Соя все еще дулась на меня за вчерашнее. Подперев щеку кулаком, она принципиально смотрела в другую сторону, небрежно тыкая лезвие пальчиком.

— Так-так, вам, наверное, интересно, что я для вас приготовил? — Румий напустил на себя загадочность. — Сегодня у нас уж точно не будет скучной лекции, на которой многие любят поспать!

Покраснев, я опустила взгляд на парту, где скалился лезвием нож. В душе зарождалось нехорошее предчувствие.

— Сегодня мы вас немножко растормошим, — преподаватель взял со своего стола такой же разделочный нож и поднял на уровень лица, любуясь. На фоне гладкого лезвия его беззаботная улыбка выглядела особенно зловеще, — сразу предупреждаю: через это прошли все, и ваши предшественники тоже. Да и я в свое время. Так что бояться и томно терять сознание не рекомендую! Надеюсь, у нас тут никто не писается от вида крови?

Меня пробрала дрожь. На этот раз в аудитории воцарилась уже полная тишина, а лица у студентов, даже у тех, кто еще минуту назад паясничал, вытянулись.

— Конечно, нет! Иначе зачем вам идти в охотники? — сам себе задорно ответил Румий, помахивая ножом. — Итак, сегодня у нас с вами не просто лекция по управлению сознанием. Мы не будем визуализировать ситуации, это ведь такая ерунда, правда? Назовем наше занятие так: испытание. Категорически не хочу пугать вас словами типа «тест» или «проверка» — опыт показывает, что молодежь их не любит. Мы попробуем поработать с вашими сознаниями... глубже. Интригует, не правда ли?

— А можно выбрать вариант «пойти домой»? — дрожащим голосом пошутил кто-то с галерки.

Мужчина нахмурился, но тут же натянул свою фирменную улыбку и доброжелательно ответил:

— Можно, конечно. У нас вообще никто никого не заставляет. Охота — факультет по призванию, так что вы всегда можете пойти домой. Насовсем. Ну, а для тех, кто все же решил остаться с нами и повеселиться — приступим, цыплятки?

Румий демонстративно поднял правую руку и размашисто резанул вдоль ладони ножом. По аудитории прокатился дружный возглас. Я просто офигела. В ладони преподавателя скапливалась пронзительно-красная кровь и стекала по рукаву рубашки, срываясь на пол сверкающими каплями.

Мужчина спокойно выдохнул и отложил нож. Затем, высоко подняв руку, продемонстрировал нам свою ладонь, которую перечеркивал глубокий, нет, очень глубокий, безжалостный порез. На манжете белой рубашки распускались розовые цветы.

— Ну что, никому еще нашатырчик не понадобился? — бодро поинтересовался охотник, раскрывая окровавленную пятерню и жамкая ею воздух. — Тогда длявас еще не все потеряно, цыплята.

Он улыбался так простодушно, словно ничего страшного не произошло, и я была уверена, что он не притворялся — лицо мужчины оставалось отрешенным, без единой морщинки, а глаза излучали умиротворение. Румия не волновал порез — вообще. В душе у меня все сжалось.

Как ни в чем не бывало, преподаватель вынул из кармашка пиджака платочек и деликатно промокнул сочащуюся кровь. Затем достал из саквояжа дезинфицирующий спрей и, сбрызнув рану, обмотал ладонь платком. Порез перестал так активно сочиться, однако манжета и запястье мужчины по-прежнему были угнетающе-красными.

— И? Чего такие бледные, точно призрака увидели? — усмехнулся он лукаво. — Все в полном порядке, нет причин так на меня глазеть. Это всего лишь порез. И это вовсе не больно — да-да, не больно! Я мог бы даже вспороть себе живот и выпустить кишочки, но, боюсь, потом не смогу самостоятельно собрать их воедино... Итак, кто мне скажет, чему же я хочу вас сегодня научить?

Никто не горел желанием отвечать, но Румий терпеливо обводил нас взглядом, и парочка самых отверженных отличников, усовестившись, все же подняла руки. Охотник ткнул пальчиком в Алана, и тот, привстав, неуверенно предположил:

— Что не нужно бояться боли?

Мужчина скривился, как будто лизнул лимон. Сотрясая порезанной кистью, он мячиком подскочил к доске и вновь развернулся к нам, умоляюще кривясь:

— Нет, нет и еще раз нет! Разве речь шла о страхе? Да бойтесь бога ради! Пф. Мы с вами учимся контролировать сознание, а не дружить с ним! Разве так уж важно, боюсь я боли или нет? Конечно, нет! Похоже, что мне было страшно? Нет. Потому что я знал, что боли не будет. Потому что я решил, что боли не будет. Чувствуете разницу? А сейчас почувствуете. Возьмите ваши ножи...