Глава 3. Официально замечена
Когда мы с Леной наконец выбрались из университета, на улице уже вовсю хозяйничал сентябрь. Прохладный ветер шуршал в кронах, а небо затягивало серым платком. Я подняла воротник пальто и глубоко вдохнула.
— Ну, как тебе первое собрание старейшин? — спросила Лена, выуживая из сумки пачку орбит без сахара и протягивая мне одну.
— Я чувствую себя, как персонаж, которого только что ввели в сериал на пятом сезоне, — пожала я плечами. — Все знают друг друга, у всех свои подколы, истории, традиции… А я такая: «Здравствуйте, у меня тут грамматические времена».
— Зато в центре внимания. — Лена подмигнула. — Козлов тебя заметил.
— Он заметил меня, как камера наблюдения — случайного прохожего. Холодный взгляд, абсолютный ноль по шкале Кельвина.
— Привыкай. Он всегда такой. Я тут уже четвёртый год, и до сих пор не могу понять, у него вообще есть эмоции?
— Может, у него встроенная функция подавления тепла. Типа кондиционер с интеллектом.
— Интеллект — есть, не отнять. Только вот социальные навыки… — она на секунду задумалась. — Ну, скажем так, он умеет быть вежливым. Формально. По инструкции.
— Интересно, кто пишет инструкции для таких, как он.
— Точно не мы с тобой.
Мы прошли мимо сквера, где школьники гоняли мяч, потом свернули в маленькую кофейню на углу. Я уже прикипела к их латте, и бариста, кажется, начал узнавать нас.
— Как обычно? — спросил он с улыбкой.
— Двойной латте мне, и что-нибудь с корицей Лене, — сказала я, заранее доставая карту. — Нам надо согреться. Мы были на собрании с Козловым.
— А-а-а, — протянул бариста, сочувственно. — Тогда берите ещё эклер. Он на дом.
— Видишь? — я повернулась к Лене. — Уже по бонусам можно судить, насколько он суров.
Мы уселись у окна, грея ладони об картонные стаканы.
— Слушай, а Никита милый, — сказала я, задумчиво ковыряя эклер. — С ним хотя бы можно пошутить.
— Он классный. Чокнутый в хорошем смысле. Как профессор, у которого под стулом термоядерный реактор. Но если ты про «милый» — забудь. У него сердце занято только физикой. И иногда — плохими шутками.
— Не беда. Я не собираюсь тут устраивать романтический кружок.
— Правда?
Я вздохнула.
— Я вообще не очень верю в романы. Особенно с коллегами. Особенно после...
— После?
— После жизни, — усмехнулась я. — Но посмотрим, чем нас порадует осень. Вдруг я начну испытывать странные чувства к учебникам и отчётам.
Лена рассмеялась и чокнулась со мной стаканом.
— Ну что, к новой жизни?
— С новой дозой кофеина и минимальным количеством драмы, — подтвердила я. — Хотя что-то мне подсказывает, что с таким составом преподавателей это будет сложно.
И где-то там, на краю моего сознания, снова всплыло лицо Козлова. Чёткое, холодное, слишком знакомое. И — совершенно чужое.
— Ну что скажешь? — Лена уселась на край моей кровати, вытащив из сумки пакет с кефиром и какой-то булкой, завёрнутой в бумагу. — Первый день прошёл, ты ещё не сбежала — уже успех.
— Я морально сбежала ещё после второй минуты на совещании, — буркнула я, стягивая волосы в пучок. — Там, кажется, можно было замёрзнуть от одного взгляда вот этого… Козлова.
— Ага! — Лена прищурилась. — Тебе тоже показалось, что он напоминает ледяную стену?
— Он не напоминает. Он и есть ледяная стена. Я чуть не извинилась просто за то, что дышу.
— А я вообще думаю, он не человек, а голограмма. Идеально отглажен, идеально прям, идеально… холоден. — Она уселась поудобнее, закусила булку. — Но красивый, зараза.
Я закатила глаза.
— Красота — штука относительная. У меня от него сдавило грудную клетку, будто он сканировал меня рентгеном.
Лена усмехнулась.
— Ну, а Смирнов? Мой личный фаворит. Болтает, как радио, улыбается всем подряд. Весь такой… развязный.
— Как будто он там только ради того, чтобы собирать сплетни.
— А может, он так и делает, — хмыкнула Лена. — Университет — как деревня. Тут всё знают через пять минут. Я вот уверена, они уже обсуждают тебя.
— Отлично. Надеюсь, упомянули мою безупречную дикцию и блестящий английский.
— Конечно. И твои сапоги, и то, как ты дёрнула подбородком, когда Козлов сказал, что «каждый обязан чётко соблюдать внутренний регламент».
— Да кто так вообще говорит?
— Доценты. Доценты так говорят.
Я легла на спину, уставившись в потолок.
— Знаешь, что странно?
— Что?
— У меня дежавю. Прямо в животе. Как будто я всё это уже… проживала. Видела. Только по-другому. И не могу вспомнить, где.
Лена замолчала. Потом медленно проговорила:
— Это не из-за таблеток?
Я вздрогнула. Тема была скользкой, тонкой, как лёд весной.
— Я ведь давно их принимаю. Просто… мозг иногда выбирает, что помнить, а что нет.
— А может, ты просто встретила кого-то из прошлого, а он тебя не узнал? Или ты не узнала? — Она пожала плечами. — Такое бывает. Внешность меняется, память — штука капризная.
— Может быть…
Но внутри уже поселилось беспокойство. Как будто я стою у закрытой двери, за которой что-то важное. А ключ я где-то потеряла.
Лена встала, забрала бумажку от булки и направилась к двери.
— Завтра увидишь его снова. Может, что-то вспомнишь. Или он — тебя. А если нет — ну и пусть. Главное, чтобы в аудитории тебя слушали. А всё остальное — потом.
Я осталась одна, смотрела в потолок, слушала, как за окном кто-то прошёл по мокрому асфальту.
В голове всплывал чужой голос. Не такой, как у Козлова. Теплее. Ближе. И чуть смеющийся:
— Ты всегда дергаешь подбородком, когда злишься, знаешь?
Я вздрогнула. Сердце отозвалось странным толчком.
Но вспомнить — не смогла.
Лена вернулась минут через пять — с мокрыми руками и недовольным выражением лица.
— Знаешь, что я только что обнаружила? У нас в ванной кран течёт. Причём из него выходит два состояния воды: "обожгись" и "прокляни всё на свете".
— Идеальные условия, чтобы проснуться, — протянула я. — Завтра с утра ледяной душ под лозунгом "будь сильной, Аманда".
— Или под лозунгом "держись, британка". — Лена усмехнулась и бросила взгляд на мою открытую сумку. — А что ты завтра наденешь?
— М-м, не знаю. Что-то между «я преподаватель» и «не вздумай задавать мне вопросы». А ты?
— Я, как всегда, что-нибудь историческое. — Она потянулась за кофейной кружкой и вдруг добавила: — А ты видела, как на тебя смотрела та блондинка из кафедры русского?
— Которая с надменной чёлкой?
— Именно она. Словно ты заняла её место на пьедестале. Или её шкафчик.
— Великолепно. У меня уже есть враг.
— Добро пожаловать в академическую среду, подруга. Здесь все вежливо улыбаются и мысленно проклинают тебя за то, что ты моложе, симпатичнее или просто заняла лучшее место в учительской.
Я залилась смехом, но где-то в глубине всё ещё оставалась тень. Что-то, что не давало расслабиться до конца.
— А студенты… как думаешь, завтра будут? Или все ещё прячутся от сентября?
— О, поверь мне, появятся. Я уже видела нескольких у расписания. Глаза квадратные, рюкзаки — больше них самих. В первый день они все милые. Потом начнутся списывания, отмазки и драматичные письма в духе «у меня погибла морская свинка, я не мог учить лекции».
— Очаровательно. Уже жду.
Мы замолчали, устроившись каждая на своей половине комнаты. Лена уткнулась в книгу, я — в планшет, но мысли уплывали.
Я думала о завтрашнем дне. О первой паре. О взгляде Козлова. О голосе, всплывшем из ниоткуда.
И где-то в животе снова вспыхнуло это беспокойное чувство: как будто я стою на пороге чего-то важного. Чего-то, что начнётся совсем скоро.
Утро началось с будильника. Упрямого, противного и абсолютно безжалостного. Он пиликал с такой уверенностью, будто знал, что я не выспалась, и радовался этому.
— Зачем мне работа, если у меня есть постель… — простонала я, уткнувшись лицом в подушку.
— Потому что постель не оплачивает счета, Мандочка, — раздался из кухни бодрый голос Лены.
Я вылезла из кровати с ощущением, что моя душа осталась под одеялом. В ванной от зеркала на меня смотрело что-то мрачное и помятое, с остатками сна в глазах и торчащими в разные стороны волосами.
— Ну здравствуй, новая жизнь, — пробормотала я, умываясь холодной водой.
С подбором одежды всё вышло… драматично. Слишком строго? Слишком дерзко? Это преподавание, а не кастинг в «Дьявол носит Прадо».
В итоге я выбрала мягкий тёмно-синий свитер, серую юбку до колена и короткий тренч. Волосы — в низкий пучок, минимум косметики. Строгая, но не пугающая. Своя, но не чересчур.
— Ты выглядишь как англичанка, решившая преподавать в Сибири, — оценила Лена, хватая ключи. — Готова к бою?
— Не уверена. Но кофе уже внутри — значит, шансы повышаются.
☆☆☆
В университете с утра царило живое шевеление: в коридорах сновали первокурсники с распечатанными расписаниями, старшекурсники с сонными лицами и термосами, преподаватели с папками и вечным выражением «где мой кофе».
Моя аудитория оказалась на втором этаже — просторная, с высоким потолком, массивными окнами и деревянными столами. В воздухе пахло пылью, бумагой и — странно — мятными леденцами.
— Ну, дети мои, — пробормотала я, расставляя на столе свои материалы. — Посмотрим, насколько вы любите английский.
Студенты начали подтягиваться группами. Кто-то стеснялся, кто-то уже громко смеялся. Один юноша со светлыми кудрями носил шарф, как будто на дворе был январь, а не сентябрь. Девочка на первом ряду выложила пять фломастеров по цвету радуги. Я вдруг поймала себя на улыбке.
— Доброе утро, — сказала я громко, вставая из-за стола. — Меня зовут Аманда Паттерсон, и я буду вести у вас английский язык. Сразу предупрежу: я не кусаюсь, но при попытках списывать могу. Начнём?
Я заметила несколько приподнятых бровей — видимо, имя вызвало удивление. Один студент, по всей видимости, пытался угадать, иностранка я или нет. Второй шепнул что-то однокурснице, и она хихикнула.
Но дальше всё пошло по плану: я рассказала о курсе, о том, что жду от студентов, выслушала их ожидания, задала пару лёгких вопросов — кто, где, почему английский, — и даже похвалила одного мальчика за грамотное произношение.
Когда пара закончилась, я осталась одна в тишине. И вдруг почувствовала: мне здесь нравится. Всё неидеально, да, но в этом было что-то… настоящее.
Я собрала бумаги, взяла сумку и направилась к выходу. И как раз у двери столкнулась с ним.
С Козловым.
Он тоже держал в руках тетради, взгляд — всё тот же: сосредоточенный, строгий. На секунду мы задержали глаза друг на друге.
— Доброе утро, — сказала я вежливо.
— Угу. — Он кивнул, но не остановился.
Ну что ж. Видимо, ледяной лёд по-прежнему в строю. Я развернулась и пошла в обратную сторону, всё ещё ощущая на себе странное давление этой короткой встречи. Не то чтобы я ожидала радости… но этот взгляд.
Кофе в автомате снова оказался странного цвета. То ли чай с чем-то, то ли вода с настроением. Я задумчиво уставилась на пластиковый стаканчик, который зачем-то взяла, и пошла к преподавательской — в этот раз без блужданий. Второй день, а я уже запомнила, как тут что устроено. Почти.
Дверь в преподавательскую, как и вчера, открылась с лёгким скрипом. Я шагнула внутрь, постаравшись не смотреть слишком растерянно. Сегодня мне уже не нужно представляться — лица знакомы, имена отложились в голове, а Лена утром в коридоре пообещала «спасти, если застанут врасплох утренними сплетнями».
— …а я ей говорю: Ирина Сергеевна, ну куда вы без шарфа, на улице-то дубак, — донёсся голос от кофемашины. — А она: «Так осень же золотая!» Золотая, ага, с температурой тридцать восемь и больничным.
Голоса стихли на секунду, когда я зашла. Все взгляды на мгновение скользнули в мою сторону: кто-то оценивал, кто-то уже строил догадки. Странно, но я вдруг ощутила себя первокурсницей, случайно забредшей в кабинет декана.
— О, Паттерсон, — протянул Игорь Аркадьевич, оторвавшись от газеты. — С возвращением в наши пенаты.
— У нас здесь сектанты, — шепнула Лена, подлетев сбоку, — они верят, что любой, кто появился во второй день, — избранный.
— И пропавшие в первый день — были неудачниками, — откликнулась Валентина Николаевна, даже не поднимая взгляда от планшета.
— Ужасно вас всех люблю, — сказала я и, не удержавшись, рассмеялась.
Смех по комнате прокатился лёгкой волной. Напряжение — минимальное. Здесь никто не пытается быть особенно дружелюбным, но в этом был свой уют. Как в старом кино, где все персонажи немного резкие, но почему-то вызывают привязанность.
Я заняла своё место у стола — оно, кажется, стало моим автоматически, как только я первый раз поставила туда чашку.
Никита уже сидел у окна с кружкой. На вид — как и вчера: расслабленный, с ухмылкой и каким-то постоянным заговором в глазах. Рядом — Андрей. Он листал журнал, явно погружённый в работу, сосредоточенный, как хирург перед операцией. Его глаза — холодные, серо-синие, почти стальные. С таким взглядом, кажется, можно заморозить воздух.
Он снова даже не посмотрел в мою сторону. Ноль эмоций. Ни капли интереса. Что ж… стабильно.
— Как вторая пара? — спросила Лена, усаживаясь рядом и бросая перед собой блокнот.
— Лучше. Никто не сбежал. Даже один парень что-то спросил. По теме. Я чуть не расплакалась.
— Это значит, ты уже прошла первую фазу адаптации, — сказала она торжественно. — Скоро начнёшь орать на них, как Валентина Николаевна.
— Я не ору. Я говорю громко и чётко, чтобы они запомнили, кто здесь классик, а кто — на замену.
— Классик — это ты, а на замену — Чехов? — подколол Никита.
— Нет, на замену — твой юмор, — отрезала она.
И снова волна смеха. Лёгкая, теплая. Я вновь поймала себя на том, что улыбаюсь. Кажется, здесь не так уж плохо.
А может быть… даже хорошо.
После утреннего кофе, сарказма и почти дружелюбной болтовни, преподавательская постепенно начала пустеть — кто на пары, кто по делам, кто в буфет. Я осталась с Леной, которая задумчиво крутила в пальцах ручку и, кажется, прикидывала, как бы сбежать с методички.
— У меня пара только через два часа, — сказала я, потянувшись. — Хочешь прогуляться? Осмотрим территорию, раз уж мы теперь тут якобы обосновались.
— Если в прогулку входит поход в буфет и нытьё про низкие зарплаты — я согласна.
Мы встали, я прихватила блокнот, и мы вышли в коридор, где воздух почему-то казался свежее. То ли после преподавательской, то ли из-за легкой прохлады, пробравшейся сквозь открытые окна.
— Слушай, — Лена прищурилась, глядя на моё лицо, — ты чего такая спокойная? Обычно новенькие первые дни шёпотом дышат, чтобы не потревожить дух завкафедрой. А ты уже шутки шутишь.
— Я просто слишком долго жила в Англии. Там, если ты не улыбаешься с утра — подозревают, что ты серийный убийца. Привычка.
Она рассмеялась, и мы свернули в сторону лестницы, как вдруг за спиной послышался тихий, но чёткий голос:
— Паттерсон.
Я остановилась и обернулась. Козлов. Всё такой же собранный, аккуратный, с папкой в руках и лицом, как будто его только что вынули из морозилки.
— Да? — я чуть растерялась от неожиданности. Он за два дня не сказал мне ни слова. Даже «здравствуйте» скорее бурчал в пространство.
— Вы вчера не сдали ведомость за третью пару. Староста у меня спрашивал.
— Ах… — я чуть покраснела. — Простите. Забыла. Первая неделя, я ещё не совсем вникла в алгоритм.
— Рекомендую вникнуть побыстрее, — спокойно сказал он. Не грубо. Не язвительно. Просто ледяное «побыстрее». И ушёл.
Я осталась стоять, чувствуя, как во мне одновременно борются два состояния: раздражение и странное… что-то. Заинтересованность?
— Он всегда такой? — спросила я у Лены, когда Козлов скрылся за углом.
— Если ты про тон, то да. Если про то, что он вообще к тебе обратился — то это уже новость. Обычно он разговаривает только с Никитой и деканом. Иногда с собакой на фото в телефоне. У него там хаски, кажется.
— Интересно, с собакой он тоже так же — «вникни побыстрее»?
— Не исключено, — усмехнулась Лена. — Ну, поздравляю. Ты официально замечена.
— Да уж. Можно с этим как-то развидеться?
— Нет. Это как печать: если Козлов что-то тебе сказал — считай, ты существуешь.
Я тихо хмыкнула и покачала головой. Может, и ладно. Зато теперь точно не забуду ни одну ведомость.