15 Глава
Дорога домой
Сон той ночью не шёл. Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и в голове, как на экране, прокручивались строчки из того странного «отчёта». Сухие факты об Марке, рекомендации, и эта подпись — «Ваш Р.». — это просто первая буква настоящего имени? Руслан? Роман? Родион? Каждое из этих имён я примеряла к тёмному силуэту в подъезде, к ощущению сильных рук, вынесших меня из машины. Ни одно не подходило. Он оставался призраком с одним инициалом.
Но странным образом, эта леденящая душу ясность насчёт Марка принесла какое-то подобие спокойствия. Он был обозначен как угроза, которая «нейтрализована». Я не верила этому слепо, но само наличие структуры, плана — даже такого чудовищного — заземляло хаос. Теперь была хоть какая-то карта местности, пусть и нарисованная сумасшедшим картографом.
Под утро я наконец провалилась в тяжёлый, без сновидений сон, а проснулась с твёрдым намерением действовать по своему плану. Уехать. Вырваться из этого поля напряжения, которое теперь окутывало мою квартиру, подъезд, весь район.
После короткой пары в университете, где я ловила на себе заинтересованные взгляды сокурсников после вчерашнего триумфа, я отправилась на работу. В цветочном магазине день прошёл относительно спокойно. Клиенты были обычные, без эксцессов. Я механически выполняла обязанности, и мысли мои были уже далеко — в родительском доме, за городом.
Вечером, вернувшись, я не стала медлить. До поезда оставалось несколько часов. Я достала с антресолей небольшую спортивную сумку. Укладывала вещи на автомате: тёплый свитер, джинсы, сменное бельё, косметичку. Рука сама потянулась к бархатному мешочку с серебряной совой. Я замерла, держа его в пальцах. Брать? Оставить здесь? Оставить — значило оставить частичку этой истории, символ связи. Брать — значит везти с собой, в безопасное, казалось бы, место. В конце концов, я сунула мешочек в самый дальний карман сумки. Он был частью этой загадки, и я не могла с ней расстаться.
Легла спать рано, но уснула не сразу. За стеной была тишина. Абсолютная. Будто квартира напротив опустела. Или он просто сидел так же тихо, как и я, слушая мои последние приготовления перед отъездом.
---
Утро дня отъезда было суетливым. Последние проверки, вынос мусора, отключение воды. На пороге я обернулась, окидывая взглядом свою комнату. Она казалась чужой, как декорация в пьесе, где я перестала быть главной героиней. Я заперла дверь, и щелчок замка прозвучал громко и окончательно.
Дорога на вокзал, толчея в вагоне электрички — всё это прошло как в тумане. Я смотрела в окно на мелькающие заснеженные поля и редкие перелески, и только стук колёс отгонял навязчивые мысли. Я ехала не просто домой. Я ехала в то время, где не было «Р.», книжных подарков и взломанного Wi-Fi. Время, где меня знали просто как Элли, младшую дочь.
Семья.
Дом родителей — это старый, но ухоженный коттедж на окраине городка. Из трубы печки вился дымок, пахло дровами и зимой. Ещё на подходе меня встретил визг и топот маленьких ног. Из двери вылетела, поскальзываясь на утоптанном снегу, пухлая фигура в синем комбинезончике.
— Элли! Элли приехала! — закричал пятилетний Ваня, мой младший брат, и врезался мне в ноги, обхватывая их так, что я едва устояла. Его круглые щёки раскраснелись от мороза и восторга, а в синих глазах, точь-в-точь как у папы, искрилось неподдельное счастье.
— Ванек, здравствуй, медвежонок! — я наклонилась, чтобы обнять его, и он тут же вцепился мне в шею, пахнущий детским шампунем и мандаринами.
— Мама говорит, ты надолго! Мы ёлку украшали! И мне Дед Мороз обещал... — он начал тараторить, не отпуская меня, и тащил за рукав к дому.
На пороге уже стояла мама — Роза Михайловна. Невысокая, круглолицая, с добрыми, чуть уставшими глазами и всегда аккуратно убранными в пучок седыми волосами. На ней был её неизменный фартук в цветочек.
— Элл, родная! — она открыла объятия, и я уткнулась в её плечо, в знакомый запах домашней выпечки и лавандового мыла. В этом запахе была такая прочная, незыблемая безопасность, что на глаза навернулись предательские слёзы. Я быстро их смахнула.
— Замёрзла, наверное, иди грейся. Папа дрова колет, сейчас зайдёт. Девчонки... — она махнула рукой в сторону гостиной, — как всегда, свои дела творят.
В гостиной, у огромной, уже нарядной ёлки, сидели две мои старшие сестры-близняшки, Ника и Лика. Внешне их можно было перепутать только с первого, очень невнимательного взгляда: одинаковые карие глаза, густые тёмные волосы, прямой нос. Но на этом сходство заканчивалось.
Ника сидела в кресле, укутавшись в плед, и читала толстенный том по клинической психологии. На ней были очки в тонкой оправе, волосы собраны в тугой, безупречный хвост. Она была олицетворением академической серьёзности: отличница с золотой медалью, студентка престижного медицинского, будущий светила науки. Её покой и сосредоточенность казались незыблемыми.
Лика, напротив, полулежала на диване, уткнувшись в телефон. Её волосы были уложены в небрежные, но явно дорогие локоны, маникюр — чёрный лак с серебряным глиттером. На ней были узкие джинсы и объёмный свитер, сползший с одного плеча. Она что-то быстро печатала, время от времени хихикая. Лика — вечный двигатель, тусовщица, душа любой компании и головная боль родителей из-за вечных троек в школе и ночных гулянок. Они были двумя полюсами одной планеты.
— О, блудная дочь возвращается! — первым отреагировал на моё появление голос из глубины дома. На кухню, снимая рабочие перчатки, вошёл папа — Виктор Сергеевич. Высокий, чуть сутулый, с седеющими висками и спокойным, мудрым взглядом. От него пахло морозом и древесиной. Он обнял меня, похлопал по спине. — Как дела, профессор? Слышали, блистаешь в университете!
«Блистаю чужой работой», — едва не сорвалось с языка. Я снова закусила её.
— Всё нормально, пап. Соскучилась.
— Ну, раз все в сборе, — сказала мама, потирая руки, — будем готовиться к празднику. Элли, разбирай вещи, потом поможешь мне на кухне. Ника, оторвись от книги, доставай хорошую посуду. Лика... Лика, хоть бы телефон отложила, гирлянду на ёлке поправь, она криво висит.
Началась привычная, шумная, немного хаотичная жизнь большого дома. Ваня требовал внимания, таская за собой то машинку, то альбом с рисунками. Ника, вздохнув, отложила книгу и с лёгким недовольством перфекциониста принялась расставлять фарфоровые тарелки. Лика, фыркнув, поправила гирлянду одним движением и снова уткнулась в экран, вероятно, договариваясь о встрече на Новый год с друзьями. Папа разжигал камин.
Я стояла посреди этого шума, тепла и света, с сумкой в руке, и чувствовала себя одновременно своей и чужой. Я привезла сюда свою тайну, как заразу. И пока я слушала, как мама на кухне стучит ножом, нарезая салат, а папа спорит с Ваней, сколько шариков можно вешать на одну ветку, я понимала, что стена, которую я чувствовала в своей квартире, приехала со мной. Она была теперь внутри меня. И где бы я ни была, я буду прислушиваться не к голосам семьи, а к тишине за её пределами, в которой мог скрываться лёгкий шаг или шелест крафтовой бумаги.