Кто боится Волчицу ? | Турбо

Обратно в подвал ехали молча, но это было молчание не врагов, а двух усталых партнёров.

Вероника, прижавшись лбом к холодному стеклу, мысленно раскладывала договорённости с «Чаевыми» по полочкам.

Валера, полубоком на переднем сиденье, курил в приоткрытое окно, и дым клубился призрачными змеями в рыжем свете заката над промзонами Казани. Он думал о том же. О ларьке «У моря», который теперь был их общим нервным узлом.

Подвал «Универсама» к их возвращению преобразился. Катя, этот неугомонный домашний дух, успела навести подобие уюта. На сколоченном из ящиков столе стояла дымящаяся кастрюля с тушёнкой, пахло жареным луком и чёрным хлебом.

В углу, на заячьем тулупе Кощея, свернулись в один рыжий ком Шрам и Ведьма, что-то шепчась над блокнотом. Вахит точил на точильном бруске нож.

А в самом тёплом углу Милана сидела, поджав ноги. На её коленях, примирившись за годы разлуки, сопели нос к носу Муська и Васька - серый и чёрный, два живых памятника тому, что даже разорванное может срастись.

- Ну, герои? - Кощей, восседая на единственном приличном стуле у печки-буржуйки, смахнул пепел с дорогого свитера. - «Чаевые» не обосрались от страха при виде нашей Волчицы?

- Договорились, - Вероника сбросила куртку на вешалку из арматуры, движением уже хозяйским. - Ларёк «У моря» будет общим. Пятьдесят на пятьдесят.

- Умно, - кивнул Вова, разливая по гранёным стаканам самогон, настоянный на хвое. - Общая заноза в заднице это лучшая гарантия мира. - Он протянул стакан Валере, тот взял, кивнул, не глядя, выпил залпом. Горло сжало спазмом, но он не поморщился.

- Шрам, Ведьма, - Вероника подошла к столу, взяла кусок хлеба. - Завтра с утра на «Восток». Составить список арендаторов, понять обороты. Без давления.

- Понял, босс, - Шрам поднял голову, его шрам на скуле поблёскивал в свете лампы. Ведьма лишь щёлкнула зажигалкой, давая понять, что всё схвачено.

- Вова, пусть твои пацаны пройдутся по соседним дворам. Спокойно. Объяснят, что новая власть лишь для порядка. Налог как у нас, пятнадцать процентов.

- Уже Марат поехал, - Адидас хитро прищурился. - Младший братишка горит желанием проявить себя.

Валера тем временем подошёл к бочке с водой, пил долго, жадно. Потом повернулся и, встретившись взглядом с Вероникой, коротко бросил:

- Список по автопарку «Грязи» к утру будет. Знаю троих, кто мог уцелеть и держать зуб. Превентивно разберёмся.

Он говорил не как подчинённый, а как равный, знающий своё дело. И в этом было новое, непривычное для неё уважение. Не к Веронике, а к партнёру.

- Хорошо, - она кивнула, и в этот миг их взгляды зацепились чуть дольше, чем нужно. В его зелёных глазах, отражавших пламя буржуйки, не было ни вчерашней ярости, ни утренней растерянности. Был холодный, ясный расчёт и... что-то ещё. Тяжёлое, как этот октябрьский воздух. Он первый отвел глаза.

Вероника подсела к Милане. Девочка не смотрела на неё, гладила Муську за ухом.
- Они... мирятся? - тихо спросила она, кивнув на котов.

- Кажется, да, - Вероника тоже протянула руку, погладила Ваську. Чёрный кот блаженно прикрыл глаза. - Звери умнее. Не держат обид.

- А люди? - вопрос вылетел резко, как щелчок.

- Людям... сложнее. Им нужно время. И доказательства.

Милана замолчала, уткнувшись носом в шерсть. Потом, сквозь зубы:
- Я не пойду в школу. Я там... я ничего не знаю. Я только стрелять умею и как нож в кишке провернуть, чтобы тише было.

Слова, произнесённые детским голосом, повисли в воздухе ледяной грязью. Даже Шрам перестал точить нож. Вероника не стала её утешать пустыми словами.

- Знаю. Потому что я сама через такое проходила. Но слушай. Есть другие знания. Как считать деньги так, чтобы тебя не обманули. Как говорить, чтобы тебя слушали без пистолета в руке. Вот этому я научу тебя сама. А для остального... найдём учителей. Тихих. Которые не будут задавать лишних вопросов. Договорились?

Это был не приказ. Это было предложение сделки. Взрослое и честное. Милана подняла на неё глаза ярко-голубые, как у Вероники, но затемнённые пятилетней ночью.

- Договорились, - прошептала она.

И в этот момент Катя, возившаяся у печки, возопила:
- Так, а посуду кто мыть будет? По-пацански, по-универсамовски, или как? У меня уже вода стынет!

Вопль сработал как спусковой крючок для бытовой магии. Вахит, не говоря ни слова, встал и пошёл к тазу. Валера, буркнув «кто последний ел, тот и моет», потянулся за губкой.

Но первым к раковине шагнул Кощей.

- Посидите, молодые. Я покажу вам, как это делается с шиком. - И под всеобщий смех принялся с важным видом намыливать тарелку, рассказывая байку про то, как мыл золотую посуду у одного арабского шейха.

В этой возне, в звоне фаянса, в криках Кати «Кощей, ты всю воду на пол проливаешь!», вдруг растворилась натянутость. «Стая» и «Универсамовские» перемешались.

Ведьма помогала Вахиту вытирать, подкалывая его за медлительность.

Шрам вручил Марату, только что вернувшемуся, половую тряпку, на что тот закатил глаза «а чё я то ?!»

Вова и Вероника, отойдя в сторону, тихо обсуждали план по легализации доходов через новый ларёк.

А Вероника в этот момент потянулась через стол за хлебом. И в тот же миг Валера, отвлечённый криком Кощея, резко развернулся с тарелкой в руках.

Столкновение было стремительным. Грудью в грудь. Тёплое, твёрдое напряжение его тела против её упругой податливости. Она отшатнулась, спина упёрлась в край стола. Он, инстинктивно, чтобы не уронить тарелку и её, схватил её за предплечье. Его пальцы, шершавые от работы и холода, впились в кожу.

Время споткнулось. Шум смолк. Она чувствовала его дыхание на своём лице, запах мыла, дешёвого табака и того самого, неуловимого, только его запаха. В его зелёных глазах, в двух сантиметрах от её, вспыхнула искра - не злости, а дикого, животного узнавания. Так близко он был только прошлой ночью.

- Дальше носа не видишь? - прошипел он, но голос был беззвучным, только тёплый воздух коснулся её губ.

- А сам то? - выдохнула она, и голос сорвался в шёпот. Кровь ударила в виски.

Он отпустил её руку так резко, будто она была раскалённым металлом, и отступил, грубо вытерев ладонь о джинсы.
- Не вертись под ногами. Мешаешь делами заниматься.

- А ты , Туркин, не дёргайся,как волчок !

Она резко отвернулась, чтобы скрыть пылавшие щёки. Идиот. Конченый идиот. Почему всё внутри превращается в дрожащее желе?

Катя, видящая всё, громко рассмеялась, нарушая момент:
- Ой, да вы прям как кошка с собакой! Турбо, не зли нашу Веронику,а то она тебя живьём закопает !

Смех стал общим, напряжение растаяло. Но под столом её нога, отшатнувшись, снова нашла его ногу. Она замерла. Он не отодвинулся. Через секунду его тяжёлый ботинок осторожно, почти робко, прижался к её кроссовку. Не для флирта. Для якоря. Чтобы не унесло в этом внезапном шторме. Она не отодвинулась. Сидела, глядя в пустую тарелку, чувствуя, как жар от точки соприкосновения разливается по всему телу.

Вечер клонился к ночи. Когда встал вопрос о том, кто где спит, Вова просто махнул рукой:
- Девчонки в кладовку, пацаны здесь, на матах. Кому тесно - может к печке пристроиться.

Никто не спорил. Раскладывали спальники, одеяла, сбитые с ног усталостью.

Вероника, уходя в кладовку, на пороге обернулась.Валера стоял у закопчённого окна, доедая последний бутерброд и глядя в ночную Казань.
Свет луны падал на его непослушные кудри, на резкую линию скулы.

Он почувствовал её взгляд, медленно обернулся. В его глазах не было ни вызова, ни нежности. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость и тот же немой вопрос, что висел между ними весь день: «И что нам дальше делать?»

Она не знала ответа. Просто чуть кивнула, как партнёр партнёру, и закрыла дверь.

В кладовке пахло пылью, маслом и яблоками, которые притащила Катя. Милана уже лежала, свернувшись калачиком на матрасе. Катя шептала ей что-то, гладя по волосам. Вероника пристроилась рядом, спиной к прохладной стене.

Её пейджер на поясе тихо вздрогнул. Москва. Код Ричарда. «Горжусь. Общий ларек „У моря" - элегантно. Наблюдаю. Держи ухо востро. Р.»

Она стёрла сообщение, глядя в потолок. Ричард был прав. Это был только первый ход. Нужно было найти жильё. Где можно было бы учить Милану не только чистить пистолет, но и печь блины. Нужна была школа. Или её подобие. Нужно было вписаться в этот город так, чтобы не быть вечными беглецами в подвале.

***

Посреди ночи ей стало душно. Липкий макияж, сведённый за день стрессом и потом, стягивал кожу лица маской. Ей нужно было его смыть.

Осторожно, чтобы не разбудить Катю и Милану, она выбралась из спальника и босиком выскользнула в коридор. Подвал спал. Только Вахит, дежуривший у входа, кивнул ей. Ванная комната была крошечной, с облупленной плиткой и ржавой раковиной. Но там был кран. И холодная вода.

Она толкнула дверь, не глядя, шагнула внутрь и замерла.

Он стоял спиной к ней, склонившись над раковиной. Босой, в расстёгнутых джинсах, низко сидящих на бёдрах. И без майки.

Свет от тусклой лампочки падал на его спину, широкую, с рельефом мышц, высеченных годами ненависти и тренировок. По ней, от левой лопатки до поясницы, тянулась старая, выцветшая татуировка - волк, выбегающий из чащи. Та самая, о которой он рассказывал ей весной 89-го. «Думал, стану как он. Одинокий, сильный».

Вода стекала с его тёмных кудрей, по шее, по напряжённым плечам, исчезая в джинсах. Он выпрямился, проводя мокрыми руками по лицу, и в зеркале над раковиной их взгляды встретились. Его зелёные глаза в отражении были затемнены, усталы, но в них не было ни капли сна.

У Вероники перехватило дыхание. От этого дикого, несправедливого совершенства. От того, как знакомо и как ново было это тело. От памяти о том, как эти руки держали её прошлой ночью и грубо, и нежно. От осознания, что он здесь, живой, дышащий, её нежный мальчик и суровый мужчина в одном лице, и между ними только два шага и тишина.

Она сделала движение, чтобы отступить, захлопнуть дверь. Ладно. Лягу спать с этим чёртовым макияжем. Не время. Не место...

Но он обернулся. Быстро, беззвучно. Вода с его локтя капнула на кафель. Звук был оглушительным в тишине.

- Куда? - его голос был низким, хриплым от невысказанных слов.

Она замерла на пороге.
- Не хотела мешать. Зайду позже.

- Не мешаешь, - сказал он, и сделал шаг к ней, сокращая дистанцию. Его мокрая кожа блестела в жёлтом свете. От него пахло мылом, мокрым волосом и чем-то глубинным, только ему свойственным :смесью его любимого одеколона, кожи и простой мужской любви.

Он был в сантиметре. Она видела каждую каплю на его ресницах, каждую прожилку на шее, тонкий белый шрам над левой бровью,как память о давней драке. В его зелёных глазах он прочитала признание того, что их магнитное поле сильнее ненависти, сильнее прошлого, сильнее всей этой дурацкой, трагичной жизни.

Его рука поднялась, медленно, давая ей время отпрянуть. Шершавые, тёплые пальцы коснулись её щеки, смахнули выбившуюся прядь волос за ухо. Прикосновение было таким осторожным и вопиюще нежным после всей их грубости, что у неё сердце упало куда-то в пятки.

- Макияж поплыл, Роночка. - прошептал он, и его большой палец провёл по её нижнему веку, стирая размазавшуюся тушь. - Смой.

Это было не предложение. Это было разрешение. Оставаться.

Она не отвечала. Не могла. Просто кивнула, едва заметно. Его взгляд скользнул по её лицу,губам, вернулся к глазам. В них плескалось море противоречий: остатки боли, море усталости и то самое, древнее, неистребимое пламя, которое она однажды в шестнадцать разожгла в нём навсегда.

Он наклонился. Медленно, давая ей каждую долю секунды на отказ. Его дыхание смешалось с её дыханием. Губы были в сантиметре. Она видела капли воды на них.

И тогда её собственная рука, будто против её воли, поднялась и легла ему на грудь, на влажную, горячую кожу прямо над сердцем. Оно билось сильно, часто, так же бешено, как её собственное.

Этот жест : ладонь на его сердце,стал последним ключом. В его глазах что-то дрогнуло, сломалось. Тихий, сдавленный звук вырвался из его горла, не стон, а что-то первобытное, полное облегчения и новой надежды.

Он закрыл оставшееся расстояние.

Поцелуй был не таким, как прошлой ночью. Не яростным, не жаждущим отмщения. Он был мягкий, исследующий. Его губы были прохладными от воды, но в них тлел внутренний жар. Он не спешил, словно боялся спугнуть хрупкое перемирие.

Она ответила. Её пальцы вцепились в его мокрые кудри, притягивая ближе. Её тело прижалось к его груди, и она почувствовала всю твёрдость его мышц, всю податливость его кожи под своими ладонями.

Он оторвался, чтобы перевести дух, прижав лоб к её лбу. Его глаза были закрыты, губы приоткрыты.

- Чёрт, Рона... - прошептал он.- Я так устал ненавидеть тебя.

- Я знаю, - выдохнула она, целуя уголок его рта, его щёку, влажную кожу у виска. - Я тоже.

Он открыл глаза. Зелёные, как весенний лес после грозы, полные боли и такой обжигающей нежности, что у неё перехватило дыхание.

- Больше не буду, - его слова прозвучали как клятва. - Не смогу. Даже если завтра ты снова улетишь к своему платиновому принцу. Сегодня... сегодня ты моя.

- Я никуда не лечу, - она поймала его губы своими снова, говоря между поцелуями. - Я дома.

Он с глухим стоном прижал её к стене. Его руки скользнули под её топ, ладони легли на горячую обнаженную спину. Кафель был холодным за её спиной, а его тело пылающей печкой. Контраст сводил с ума.

Потом он оторвался, взял её лицо в свои ладони и посмотрел ей прямо в глаза.

- Дверь, - он кивнул на дверь. - Закрыть на замок?

Вопрос был не в действии. В согласии. В том, чтобы она сказала «да» не в пылу страсти, а осознанно. Чтобы это был выбор.

Она медленно кивнула.

Он протянул руку, не отпуская её взгляда, и щёлкнул старым железным крючком на двери. Звук замкнувшегося замка прозвучал в тишине как точка невозврата. Теперь они были в своей вселенной.

P.S: В следующей главе будет жарко!