25. Утро после.
Тишина.
Не та, гробовая, что бывает после выстрела. Другая. Бархатная, наполненная равномерным дыханием и запахом кожи, пота, секса и вчерашнего алкоголя. Свет из высокого окна подвала резал глаза, падая косыми лучами на груду сброшенной на пол одежды.
Валера проснулся давно. Его голова гудела похмельным набатом, тело ныло от непривычного (или, наоборот, до боли знакомого) напряжения мышц. Но он не шевелился. Он боялся пошевельнуться.
Он лежал на спине, а она Вероника спала, прижавшись к нему всем телом. Её голова покоилась у него на плече, тёмные растрёпанные волосы рассыпались по его груди. Одна её рука была закинута ему на живот, пальцы слегка сжаты в кулачок даже во сне. Другой рукой она, кажется, вцепилась в простыню рядом с его бедром.
Сверху они были накрыты одним старым пледом. Плед скользил, обнажая её плечо : бледное, с тонкой цепочкой и едва заметным шрамом, и часть его собственной груди.
Именно в этот момент, глядя на её мирно спящее лицо, Валера Туркин с обезоруживающей ясностью понял: он проиграл. Всё. Окончательно.
Весь лёд, вся сталь, вся ярость, копившаяся пять лет, растаяли не за ту безумную, пылкую ночь, где было больше борьбы, чем любви, больше боли, чем нежности. Они испарились сейчас.
В этой тишине. Пока он смотрел, как её ресницы отбрасывают тень на щёки, как губы, покусанные вчера до крови, слегка приоткрыты в беззащитном сне. Она не была Волчицей. Не была стервой-изменщицей. Она была Роной. Его Роной. Заснувшей в его объятиях, как засыпала тысячу раз в той, прошлой жизни.
И от этого осознания его бросило в жар. Не от желания. От стыда. Стыда за те дикие, неприличные мысли, что всплывали в похмельной дымке. Обрывки вчерашнего: её хриплый смех у него в ухе, её ногти, впивающиеся в спину, её слова, перепачканные матом и мольбой. Картинки проплывали назло, заставляя кровь приливать к лицу.
Он, двадцатидвухлетний «Турбо», пацан с улицы, видавший виды, краснел как сопливый пацан, пойманный за просмотром порнухи. И всё из-за этой спящей женщины, которая сейчас казалась хрупкой, как фарфоровая статуэтка.
Он осторожно, чтобы не разбудить, повернул голову и уткнулся носом в её волосы. Пахло дорогим шампунем, дымом и ею. Всегда ею. Чёрт возьми.
***
Вероника проснулась от ощущения тепла и тяжести чужого, но до боли знакомого тела рядом. И от того, что её щека лежала на чём-то твёрдом и тёплом - на его груди.
Сознание возвращалось обрывками. Шум. Музыка. Крики. Зелёные глаза, полные ярости и боли. Поцелуй, больше похожий на укус. Тёмная комната. Голые стены, скрип старой кровати... Память выстраивала картину с пугающей откровенностью, и по её телу пробежала волна жара, заставившая похмельную голову закружиться сильнее.
Она не открывала глаза. Притворялась спящей, пытаясь совладать с хаосом внутри. Стыд? Нет, не совсем. Смущение? Да, блядь. Она, Волчица, командир «Стаи», женщина, научившаяся контролировать каждую мышцу, каждую эмоцию, сейчас лежала и краснела, как шестнадцатилетняя девочка после первого поцелуя.
Мысли путались: «Что я наделала?», «Это было неизбежно», «Он всё ещё ненавидит меня», «Но как он выглядит...».
Именно последняя мысль заставила её приоткрыть глаза, всего на щелочку.
Он лежал, с закрытыми глазами,но она чувствовала, что он не спит. Его профиль в утреннем свете казался высеченным из камня : твёрдый подбородок, прямой нос, густые тёмные ресницы. Но его губы... губы были расслаблены, без привычной жёсткой складки.
А эти чёртовы кудри! Они растрепались на подушке, и один завиток упал на лоб. Она помнила, как вцеплялась в них вчера.
Её взгляд скользнул ниже, под сползший плед. Широкая грудная клетка, покрытая старыми шрамами, рельеф пресса...
Тело, которое за пять лет из пацанского превратилось в мужское, закалённое ненавистью и тренировками. Оно было одновременно и родным, и чужим. И чертовски привлекательным. В нём была та же сила, что и раньше, но теперь она была обузданной, зрелой.
И эти зелёные глаза... когда он наконец повернул голову и встретился с её взглядом, она увидела в них не вчерашнюю бурю, а тихую, растерянную усталость и что-то ещё... что-то тёплое и неуместное, от чего сердце ёкнуло.
Они смотрели друг на друга в тишине, и миллион невысказанных слов, обид, вопросов висел в воздухе между ними.
Первым нарушил молчание звук снаружи - громкое, довольное мурлыканье. Из-под кровати, устроившись на сброшенной Валериной куртке, выполз чёрный, как смоль, упитанный кот Васька. Он потянулся, зевнул, демонстрируя острые клыки, и уставился на них своими жёлтыми глазами, будто говоря: «Ну наконец-то. Идиоты».
Вероника невольно рассмеялась. Звук вышел хрипловатым, несмелым.
- Кажется, нас осудили, - прошептала она.
Валера не ответил. Он просто смотрел на неё, и в его взгляде было столько всего, что она снова почувствовала прилив жара к щекам. Она потянулась, чтобы поправить плед, и её движение было слишком естественным, «домашним». Он видел, как она краснеет. И это, сука, сводило его с ума сильнее, чем вся её вчерашняя ярость.
- Рона... - начал он, и голос его сорвался, звучал невыносимо хрипло.
Но договорить не дали. За дверью послышались приглушённые голоса и смех.
В главном зале царила атмосфера мирных последствий бури. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь грязные окна, освещал картину всеобщего похмельного разгрома.
Вахит и Катя сидели в углу на разобранном диване. Катя, с сияющими глазами и взъерошенными волосами, попивала воду, а Вахит молча, с сосредоточенным видом, массировал ей виски. Его огромные, шершавые пальцы были невероятно нежны. Они не говорили ни слова. Им не нужно было. Их тихая, прочная любовь, пережившая пять лет вместе, была крепче любой клятвы.
Рядом, у стола, Вова Адидас, уже бодрый и выбритый, строил планы с Кощеем. Кощей, несмотря на вчерашние возлияния, выглядел свежо, только глаза были хитрее обычного.
- Значит, так, - говорил Вова - «Грязи» нет. Их точки делим с Султаншей. Она справедливая, не обжулит. Нам северный рынок и два ларька у вокзала. Спокойно, без наркоты. Маратку поставим присматривать.
Марат, его младший брат, стоял рядом и кивал с серьёзным видом. Из тощего «чушпана» он вырос в крепкого парня с умными глазами. Он многому научился за пять лет, и брат начинал ему доверять.
- А что с Волчицей и её... гостями? - спросил Кощей, кивая в сторону коридора.
- Это их дело, - отрезал Вова. - Если она решила вернуться - значит, она с нами. А её «Стая»... - он бросил взгляд на Шрама и Ведьму, - сильные ребята. Договоримся.
Шрам и Ведьма сидели на ящиках у выхода. Шрам молча чистил апельсин, делясь дольками с Лерой. Та, с синяками под глазами, но в хорошем настроении, что-то щебетала ему, размахивая руками. Шрам кивал, изредка вставляя односложные реплики.
Между ними за годы сложилось своё, странное братско-сестринское товарищество, крепкое, как сталь.
В другом углу, на стареньком диванчике, сидела Милана. Она была одета в чью-то огромную толстовку, подаренную Катей, и сосредоточенно гладила серого, упитанного Муську, свернувшегося у неё на коленях. Кот мурлыкал, довольный.
Милана смотрела то на Муську, то на чёрного Ваську, который только что проследовал с важным видом из коридора к миске с водой. Два брата, разделённые когда-то, теперь были снова вместе. В её глазах, ещё пустых и настороженных, появился первый проблеск чего-то похожего на мир.
Вахит вдруг поднял голову и метнул острый взгляд на закрытую дверь в коридоре. Он что-то почуял. Через мгновение дверь скрипнула.
На пороге стояли они. Вероника, в своих вчерашних чёрных штанах и топе, накинув на плечи Валерину куртку. Волосы её были собраны в небрежный пучок, лицо без косметики, бледное, но глаза... глаза были ясными и невероятно уязвимыми.
А Валера - в майке и джинсах, босой, с взъерошенными кудрями. Он стоял чуть сзади, как бы прикрывая её спину, и его рука лежала на её талии; жест инстинктивный, собственнический, забытый за пять лет, но вернувшийся сам собой.
Все в зале замерли. Даже Шрам перестал чистить апельсин.
Первой нарушила тишину Катя. Она широко улыбнулась, и слёзы брызнули у неё из глаз.
- Ну вот, - выдохнула она. - А то «ненавижу», «предала»... Идиоты оба.
Вероника покраснела ещё сильнее, но не отстранилась. Валера лишь стиснул челюсти, но его пальцы на её талии сжались чуть крепче.
- Заткнись, Кать, - буркнул он, но беззлобно.
Вова медленно поднялся, подошёл к столу и налил два стакана крепкого чая из огромного закопчённого чайника.
- Ну, герои, - сказал он, протягивая им стаканы. - Протрезвляйтесь. Потом поговорим. О делах. И не только.
Вероника взяла стакан, её пальцы слегка дрожали. Она встретилась взглядом с Миланой.
Сестра смотрела на неё, на Валерину руку на её талии, и в её глазах мелькнуло что-то сложное - ревность? Непонимание? Но потом она опустила глаза к Муське и спрятала лицо в его шерсти.
Баррикады были сломаны. Война с «Грязью» закончилась. Но настоящая война: война за прощение, за доверие, за право снова быть вместе - только начиналась.
И первый шаг в этой войне они сделали, просто стоя рядом в тишине утра, слушая, как в углу мирно урчит кот, и понимая, что путь назад, в чистую ненависть, для них уже закрыт.
Оставался только путь вперёд - сложный, болезненный, но единственно возможный.