Кто боится Волчицу ? | Турбо

Горячий чай обжёг язык, но Вероника даже не моргнула. Она сделала ещё один глоток, почувствовав, как дрожь в пальцах утихает, а взгляд снова становится собранным. Волчица. Ты Волчица. Даже здесь. Особенно здесь.

- Спасибо, - сказала она Вове ровно, поставив стакан на стол. Её движение было чётким, хозяйским. Она скинула Валерину куртку с плеч и повесила её на спинку стула; жест одновременно отстранённый и интимный, ведь она только что была в ней. - Отчёт. Что по «Грязи» на низовом уровне?

Вова одобрительно хмыкнул. Вот она, знакомая по совету деловая хватка.
- Султанша вычищает остатки. Те, кто не сбежал, сдаются с потрохами. Твои «метки»... - он кивнул в сторону воображаемой карты города, - хорошо поработали. Страх сильнее автомата. Рынок «Восток» теперь наш. Без тебя, - добавил он с лёгким укором, но без злобы.

- Я делегировала, - парировала Вероника, её взгляд скользнул к Шраму и Ведьме. Они уже встали, приняв привычные позы охраны, расслабленные, но готовые. Шрам смотрел на Валеру. Не как на врага, а как на неразбериху в оперативной картине. Объект повышенного внимания. Угроза эмоциональной стабильности командира.

Ведьма, проницательная как всегда, уже оценивала обстановку: как держатся «универсамовские», где выходы, насколько пьян Марат. Её взгляд встретился с Вероникой, и в нём был немой вопрос: «Приказ? Мы свои здесь или чужие?»

Вероника едва заметно мотнула головой: «Свои. Но настороже.»

- Делегировала, говоришь, - протянул Кощей, развалившись в кресле и закуривая. Его лисьи глаза щурились от дыма. - А сама, я смотрю, налаживала... особые связи. Старые.

В комнате пронёсся сдавленный смешок. Валера, стоявший всё это время молча, почувствовал, как по спине пробежали мурашки от ярости и смущения. Кощей говорил про него. Его рука, всё ещё помнившая тепло её талии, сжалась в кулак.

- Кощей, - предупредительно сказал Вова, но старый авторитет только махнул рукой.

- Да ладно, не кипятись. Я рад за молодых. Просто интересно... - он повернулся к Веронике, - как теперь будем делить? Ты со своей «Стаей» здесь остаёшься? Или опять в Москву, к своему... как его... платиновому соколу?

Воздух наэлектризовало. Шрам сделал едва заметный шаг вперёд. Ведьма замерла. Даже Вахит оторвался от массирования Катиных висков.

Вероника не дрогнула. Она медленно обвела взглядом комнату: Вова, ждущий ответа; Кощей, проверяющий на прочность; свои ребята, готовые к её слову; и он, Валера, который смотрел на неё так, будто от её ответа зависела его жизнь.

- Ричард выполнил свою задачу. Он был наставником. Сейчас я - хозяин своей судьбы и своей «Стаи». Мы остаёмся в Казани. У нас здесь интересы. И... - она сделала паузу, выбирая слова, - семейные обязательства.

Её взгляд сам собой потянулся к Милане. Девочка не поднимала головы, но Вероника видела, как её пальцы вцепились в шерсть Муськи.

- «Семейные», - повторил Кощей, и на его лице появилась странная, почти отеческая улыбка. - Ну, что ж. Значит, будем соседями. Только, Волчица, запомни: здесь не Москва. Здесь свои правила. И свои счета. Твой парень, - кивок на Валеру, - он наш. И если ты снова его сломаешь... с нами придётся говорить уже по-другому.

Это была не угроза. Это была расстановка границ. Признание её силы, но напоминание о корнях.

- Его не сломать, - тихо, но так, что все услышали, сказала Вероника. - Я уже пробовала.

Взгляд её встретился с Валериным. В его зелёных глазах мелькнуло что-то дикое, гордое и бесконечно уставшее.

Он выдержал её взгляд, затем отвернулся и, ничего не говоря, направился к выходу во двор, судя по всему, за сигаретой и глотком холодного воздуха.

- Идиот, - буркнула Катя, но в её голосе не было злости, только забота. Она подошла к Веронике и, без лишних слов, поправила ей сбившуюся прядь волос. - Голова не болит? У меня таблетки есть.

- Всё нормально, Кать, - Вероника позволила себе на миг расслабиться, прикрыв глаза. Подруга. Простая, вечная Катька. Это было почти как дома.

- «Нормально», - фыркнула Катя. - Полгорода разнесли, сестрёнку с того света вытянули, с Турбо помирились... да у тебя просто выходной. - Она обняла Веронику за плечи, быстро и крепко. - Рада, что ты вернулась. По-настоящему.

За этим простым жестом стояли пять лет молчания, обид и тоски. Вероника ответила на объятие, и в груди что-то болезненно дрогнуло. Катя. Единственная, кто верил, что у меня были причины.

Вахит, наблюдавший за ними своими спокойными карими глазами, подошёл, поставив перед Вероникой тарелку с бутербродами.

- Ешь. Не на пустой желудок разговоры вести.

Он смотрел на неё не как на грозную Волчицу, а как на подругу своей Кати, которую нужно накормить. Это было его молчаливое принятие. Вероника кивнула, благодарная.

Из своего угла Милана наблюдала за этой сценой. Рука, гладившая кота, замедлилась. Она видела, как «та самая» Волчица, холодная и неуязвимая, позволяет этой громкой девчонке поправлять ей волосы. Как ест бутерброд из рук молчаливого великана. Как её сестра... её сестра... была здесь своей. Больше, чем Милана за последние пять лет. Глухая, едкая ревность скрутила желудок. Она резко встала, сбросив Муську с колен (кот возмущённо мяукнул), и молча вышла в соседнюю комнату, хлопнув дверью.

Тишина повисла снова. Вероника вздохнула, поставила недоеденный бутерброд.
- Мне надо к ней.

- Давай. - кивнула Катя.

***

Двор был залит бледным октябрьским солнцем. Валера стоял, прислонившись к ржавой «Волге», и курил, глядя в стену гаража, испещрённую граффити. Он слышал, как открывается дверь, и по лёгкости шага понял, что это она.

- Хочешь поговорить о правилах? - её голос прозвучал сзади, ровно, без намёка на утреннюю хрипотцу.

Он обернулся. Она стояла в двух метрах, скрестив руки на груди. В топе и штанах, босиком на холодном асфальте, она выглядела одновременно уязвимо и абсолютно неуязвимо.

- Каких ещё правил? - бросил он, выпуская дым. - Всё и так ясно. Ты - большая шишка с Москвы. Я местный пацан. У тебя «Стая». У меня - мои. Ты вернулась, потому что здесь твои корни и сестра. Я... я здесь, потому что деваться некуда.

- Ты здесь, потому что ты упрямый осёл, который пять лет носил в себе любовь под видом ненависти, - отрезала Вероника, подходя ближе. Её глаза сверкали. - И я здесь не «большая шишка». Я дома. И мне нужно понять, могу ли я быть дома с тобой. Или мы будем ходить кругами, ты будешь бубнить про «богатого ублюдка», а я - напоминать тебе, какой ты всё ещё идиот в твои то двадцать два года?

Он швырнул окурок, пригнул её к себе и прижал к холодному металлу машины. Не для поцелуя. Для того, чтобы быть на одном уровне.

- Я не бубню. Я требую ответов. Настоящих. Без этой... этой московской мишуры и игр в слова.

Они стояли так близко, что дышали одним воздухом.
- Хорошо, - выдохнула она. - Спрашивай.

- Почему ты тогда солгала мне в больнице именно так? Про другого?

- Потому что это был единственный способ заставить тебя отпустить. Если бы я сказала правду - что уезжаю мстить и боялась за тебя - ты бы пополз за мной, истекший кровью. И умер бы. Я выбрала ложь, которая заставила бы тебя ненавидеть меня, но жить.

Он смотрел в её глаза, искал фальши. Не находил. Только ту же старую, выжженную боль.
- А Ричард? - его голос стал тише.

- Ричард... был инструментом. Как и я для него. Мы использовали друг друга. Он дал мне силу, чтобы сделать то, что я сделала. Я дала ему контроль над Поволжьем. Счёты закрыты. Он отпустил меня не из доброты. Он просто увидел, что я переросла роль орудия. И теперь, - она положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем, - единственный человек, перед которым у меня есть неоплаченный долг... это ты. И Милана.

Его рука накрыла её ладонь, прижимая к себе.
- Долг... - прошептал он с горечью. - Какое ёбаное слово.

- Да, долг, - она не отводила взгляда. - Долг чести. Долг перед тем мальчишкой, который подобрал котят и влюбился в розовую пони. Долг перед мужчиной, который пять лет ухаживал за могилами моих родителей, пока я строила свою крепость из гнева. Я вернулась, чтобы его отдать. Всё, что могу.

Он молчал, его зелёные глаза блуждали по её лицу, читая каждую морщинку усталости, каждую тень прошлого.

- А что, если я не хочу, чтобы ты отдавала долг? - наконец сказал он, и голос его был хриплым от сдерживаемых эмоций. - Что, если я хочу, чтобы ты... просто была. Без долгов. Без мести. Просто Рона.

Вероника закрыла глаза. Это было страшнее любой битвы.

- Я не знаю, смогу ли я ещё быть просто Роной. Слишком много крови на руках. Слишком много... Волчицы внутри.

- А я не знаю, смогу ли я быть просто твоим парнем, - парировал он. - Слишком много боли в сердце. Слишком много... Турбо.

Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было признание. Они оба сломаны. Они оба другие. Но тяга друг к другу, эта первобытная, неистребимая сила была сильнее всех трещин.

- Значит, будем учиться заново, - тихо сказала Вероника. - Два инвалида войны. Только... без лжи в этот раз. Даже если правда будет резать.

Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Его пальцы сплелись с её пальцами.
- Ладно. Без лжи.

Из распахнутой двери донёсся голос Ведьмы:
- Волчица! Тут... небольшая проблема. С Миланой.

Вероника вздохнула, снова собравшись. Она выскользнула из его объятий, но её рука на миг задержалась в его.

- Наше перемирие, Валера, только что прошло первое испытание. Не подведи.

- Сама смотри, чтобы твоя стая меня не съела, - буркнул он в ответ, но в его глазах уже не было прежней стены.

Она кивнула и пошла внутрь, её босые ступни уверенно ступали по бетону. Валера остался во дворе, глядя ей вслед. В груди было странно: пусто и в то же время полно. Как после долгой осады, когда наконец открывают ворота и понимаешь, что внутри города тоже одни руины. Но руины свои. И их можно отстроить заново. Если хватит сил. И если сестрёнка-Сова не переломает всем крылья раньше.

Он закурил ещё одну сигарету, глядя, как в окне комнаты, куда ушла Вероника, мелькают тени и слышатся приглушённые, напряжённые голоса. Наше перемирие, - с горькой усмешкой подумал он. Самое долгое. И самое желанное.