21. Предательство.
— Предательница. Ты пришла. Наконец-то. Теперь моя очередь.
Мир сузился до ледяного круга металла у виска и двух пар одинаковых глаз, в которых отражались разные вселенные боли. Абсурд ситуации давил на грудную клетку, вытесняя воздух. Веронике хотелось дико, истерично рассмеяться. Она представляла тысячу вариантов встречи. В объятиях. В слезах. Даже в плену у врагов,но тогда она была бы спасительницей. Не мишенью в прицеле собственной крови.
Шрам и Ведьма стояли как вкопанные. Каждый мускул Шрама был напряжён до предела, готовый к броску, который закончится выстрелом в голову Волчицы раньше, чем он успеет сбить с ног девочку. Его лицо, всегда каменное, было искажено тихой паникой солдата, который видит, как его командира берёт в заложники непредсказуемый, неуловимый враг.
Ведьма, бледная как полотно, смотрела на Милану, её мозг лихорадочно искал слабое звено, угол, возможность, но находил только страшную уверенность в руке девочки. Она держала пистолет не как дилетант, а как профессионал.
— Какие твои последние слова, сестричка? — голос Миланы был ужасающе спокойным, почти певучим. Указательный палец лежал на спусковом крючке, не дрожа.
Вероника медленно выдохнула. Страх был, да. Но его перекрывало другое:всепоглощающее горе. Она смотрела в глаза сестры и видела не хищницу. Выдрессированную, отравленную ненавистью к ней. Проекцию её собственной мести, направленную на неё же. Ирония судьбы была столь чудовищной, что даже слёзы высохли.
— Ты… меня ненавидишь, — констатация сорвалась с губ Вероники.
— Больше всего на свете, — без колебаний. — Ты сбежала. Оставила меня с ними, чтобы они растили меня на рассказах о том, какая ты тварь. Как продала маму с папой, чтобы уехать к своему богатому ублюдку. Я помню только вспышки… крики… кровь… а потом его. Барса. Он сказал, что спас меня от тебя. Что ты вернешься, чтобы добить. И он был прав.
Она кивнула в сторону тела, и в её голосе впервые прорвалась хриплая, детская боль.
— И ты его убила. Ты пришла и убила единственного человека, который… который…
Она не договорила, сглотнув ком. Но Вероника поняла. Который был ей отцом. В глазах Миланы, поверх ненависти, блестели непролитые слёзы по тому, кого она только что потеряла. По убийце своих родителей, ставшему её спасителем. Лабиринт лжи был совершенен.
— Он лгал тебе, Милана, — тихо, но четко сказала Вероника, глядя прямо в её глаза, пытаясь пробиться сквозь стену. — Он убил их. Он приказал. Из-за старой обиды. А тебя забрал, чтобы растить в ненависти. Чтобы ты стала вот этим. Его последним оружием против меня.
— ВРЁШЬ! — крик Миланы был резким, полным ярости и… страха перед этой правдой. Пистолет дёрнулся в её руке. Шрам инстинктивно шагнул вперёд. — ЗАТКНИСЬ! Он заботился! Он учил! Он говорил, что мир жесток, и что доверять можно только силе! А ты… ты просто убежала!
Именно в этот момент хлопнула входная дверь, сорванная с петель ударом плеча. В проёме, запыхавшийся, с пистолетом наготове, возник Валера. За ним мелькнули лица Вовы и Вахита.
Картина, которую он увидел, заставила его кровь остановиться. Вероника на коленях. Девочка-подросток с пистолетом у её виска. Шрам и Ведьма, застывшие в немом ужасе. И тело Барса на полу.
— НИ С МЕСТА! — рванулось у Валеры, его ствол метнулся к Милане, но он не мог выстрелить. Девочка. Это же…
— Валера, нет! — хрипло крикнула Вероника, не отрывая взгляда от сестры. — Не стреляй!
Милана лишь скосила глаза на нового гостя, её лицо исказила презрительная гримаса.
— Кудрявый спаситель? Опоздал. На пять лет опоздал.
Валера замер. Он узнал её. Не в чертах — в них была жуткая смесь детской Вероники и незнакомой жесткости. Он узнал ту самую «Дусик»,с которой играл в прятки и носил на руках. И эта «Дусик» сейчас держала на мушке ту, которую он… которую он всё ещё ..любил.
— Девочка, опусти ствол, — его голос был низким, но в нём не было угрозы. Была усталая попытка достучаться. — Ты не знаешь всей истории. Твоя сестра… она все эти годы искала тебя. Она не сбежала. Её вывезли сломанную. Она думала, что ты мертва.
— Ещё один врун! — яростно выдохнула Милана, но её взгляд на миг замешкался на лице Валеры. Что-то в его глазах,не ложь, а слишком сильная, настоящая боль, задело какую-то струну. Возможно, память о том, как он приходил на могилы родителей. Слухи доходили и до неё. «Кудрявый дурак», как называл его Барс.
Этот миг колебания стал решающим. Шрам, увидевший, как палец Миланы на секунду ослаб хватку на пистолете, двинулся. Он, как тень, оказался сбоку от Вероники, его тело стало живым щитом между сёстрами. Он просто заблокировал линию огня, подставив свою грудь под возможную пулю.
— Ведьма, — тихо сказал он, не сводя глаз с Миланы.
Ведьма, поняв, метнула руку. Не к оружию. В её пальцах блеснул маленький шприц-дротик, который она всегда носила для «тихих» дел. Щелчок. Милана вздрогнула, когда дротик вонзился ей в шею. Её глаза расширились от шока и предательства , не от боли, а от того, что её обезвредили так… не по-пацански. Тактично. Без чести.
Пистолет выпал из её ослабевающих пальцев и глухо ударился о ковер. Она покачнулась, её взгляд, полный ярости и обречённости, упал на Веронику.
— Я… тебя… ненавижу… — прошептала она, прежде чем силы оставили её, и она рухнула вперёд.
Вероника, забыв про всё, рванулась вперёд, подхватывая падающее тело сестры. Она прижала её к себе, ощущая под пальцами костлявые плечи, вдыхая запах чужих духов и пороха. Это была не победа. Это была ещё одна потеря.
— Скотина… — тихо выдохнула она, глядя на бледное, безжизненное лицо Миланы. — Они сделали из тебя… скотину…
Валера медленно опустил пистолет. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием. Шрам по-прежнему стоял, заслоняя их, его спина была мокрой от холодного пота.
— Что… что теперь? — глухо спросил Вова, оглядывая комнату побоища.
Вероника подняла голову. Слёз не было. В её глазах горел новый, страшный огонь — холодный, как глубокий космос.
— Теперь, — сказала она, гладя волосы спящей сестры, — мы едем в Москву. Мне нужен разговор с Ричардом. А её… — она посмотрела на Милану, — её нужно вернуть. Даже если для этого придётся разломать весь её мир до основания и собрать заново. Правдой. Какой бы горькой она ни была.