Кто боится Волчицу ? | Турбо

Ведьма, развалившись на стуле, щёлкала семечки.

— Представляю, Шрам, как мы всё это отработаем и махнём на море. Наш Ричард, думаю, не поскупится с деньгами. Я в шезлонг, коктейль. Ты будешь отпугивать местных своим шрамом и бицепсами.

— Ты утонешь в этом шезлонге, — беззлобно буркнул Шрам, протирая разобранный пистолет. — А я поеду в горы. Где тихо.

— В горы!? Скукотища! Нам надо в место, где тебя, наконец, кто-нибудь соблазнит, а то ты как монах...

Вероника, стоявшая у окна, тихо рассмеялась. Звук был непривычным, хрипловатым, но искренним. Оба замолчали, смотря на неё. Они редко слышали её смех. Это был смех не Волчицы, а Вероники, на миг сбросившей тяжесть.

— Что? — спросила она, поймав их взгляды.

— Ничего, — сказала Лера, в её глазах светилась сестринская нежность. — Просто... хорошо, когда ты смеёшься.

Вероника откинула прядь волос, лицо снова стало серьёзным, но в уголках глаз остались лучики.

— Сначала надо закончить. Чтобы было, что праздновать.

Она подошла к столу, оперлась на него ладонями и посмотрела на них : на Шрама, ставшего её непоколебимой стеной, на Ведьму, её острый ум и преданность. На тени других бойцов «Стаи» за дверью, которых она подняла со дна.

— Когда-то мы все кем-то брошенными, кем-то разбитыми. Мы просто выживали. А потом появилась цель. Сначала просто не сломаться. Потом стать сильнее. А потом... появился вкус. Вкус справедливости. Вкус власти над собственной судьбой. И теперь мы идём к последнему. К тому, после которого в горле не останется горечи прошлого. Только чистая, холодная ясность.

Она выпрямилась, и во взгляде была непоколебимая уверенность.

— Завтра мы пробьём последнюю стену. И возьмём то, что у нас украли. Не прося. Забирая. Потому что мы - «Стая». И наш закон - закон зубов и воли. Пора.

~Вечер. Звонок Ричарду.

— План выполнен на девять десятых, — голос Волчицы в трубке был ровным. — Экономика «Грязи» уничтожена. Начавшие на курок наказаны. Система покрытия парализована. Остался один. Завтра сниму и с него шкуру. Окончательно.

На том конце провода была короткая пауза. Потом Ричард ответил, и в его голосе звучала неподдельная гордость:

— Блестяще, Волчица. Ты превзошла все ожидания. Я горжусь тобой. Завтра... будь осторожна. Последний зверь в углу самый опасный.

— Я знаю. Спасибо. За всё.

— Не за что, дитя моё. Это твоя победа.

Но когда связь прервалась, Вероника долго смотрела на телефон. В его последних словах была странная нота.  Будто он знал что-то, чего не говорил. Что-то о том, что она найдёт за последней стеной.

***

Коттедж пах дорогим деревом, сигарным дымом и тоской. Барс сидел в кресле, лицо подсвечено настольной лампой. Он был истощён тем истощением, которое приходит после того, как десятилетиями носишь в себе тяжёлый, чёрный камень. На столе перед ним лежал старый фотоальбом.

Волчица вошла одна, оставив Шрама и Ведьму за дверью.

— Пришла за ответами? — хрипло спросил Барс, не глядя.

— За всем сразу, — её голос был ледяным.

Он медленно поднял взгляд. Там не было ненависти. Была усталость и... что-то похожее на понимание.

— Твой отец, Сергей Петрович Волков... долги были просто поводом. Символом. Настоящая причина здесь. — Он ткнул пальцем в открытый альбом, на жёлтую фотографию. Группа пацанов лет по семнадцать. Один, в центре, с чёрными волосами и жёстким взглядом, выделялся. — Узнаёшь? Ваш папочка. В молодости он был не инженером. Он был Волком.

В глазах Вероники что-то дрогнуло,не вера, а осознание, что правда всегда сложнее, чем кажется.

— Наша молодёжная группировка враждовала с его. Он был вспыльчив. Жесток. Однажды взял моих трёх пацанов и заставил встать на колени. Потребовал сказать одно слово. «Прости». Пацаны не извиняются. Это принцип. А твой отец этот принцип растоптал. Один из тех пацанов... был мой младший брат. Ему было шестнадцать. После этого его не уважали. Он... не выдержал. Через год повесился.

Барс откинулся на спинку кресла, и впервые его голос дрогнул, обнажив старую, незаживающую рану.

— Я двадцать лет носил это в себе. Смотрел, как твой отец живёт счастливо: работа, семья, дочки... А у меня брата нет. Долги? Да мне плевать на его долги. Я ждал момента. Чтобы стереть с лица земли всё, что он любил. Его приличную жену, которая пироги пекла. Его милых дочек. Чтобы он знал, каково это, потерять всё из-за одного слова.

Волчица слушала. И вдруг она поняла. Поняла со страшной, обжигающей ясностью. Она смотрела не на монстра,а на себя. На свою искалеченную душу, пятилетнюю ярость, неутолимую потребность в мести. Он был таким же. Молодым, ослеплённым горем за родного брата. Его скорбь не нашла выхода, кроме как в ненависти. Так же, как её скорбь превратилась в Волчицу.

— Боже мой... — вырвалось у неё шёпотом. — И всё? Вся твоя месть... вся моя месть... из-за слова? Из-за пацанского самолюбия?

В её голосе не было уже презрения. Была леденящая жалость. К нему. К себе. К этой бесконечной, бессмысленной цепочке боли.

— Пацанские принципы... — прошептала она, и её голос сорвался. —  Какие же мы все глупые. Мы хороним своих близких, а потом хороним себя в ненависти. Ты не мог простить отцу. Я не могла простить тебе. И что? Что это изменило?

В старых, уставших глазах Барса отразилось то же самое осознание. Он видел в ней молодого себя : того, кого боль и ярость съели изнутри.

— А ты, выходит, выросла в него, — тихо сказал он. —  Иронично, да? Он был Волк. Ты Волчица. Прямое наследование. И по духу... Мы с тобой... одно и то же.

— Где моя сестра? — спросила Вероника, и в её голосе теперь звучала и отчаянная мольба.

Тень странной, грустной усмешки скользнула по его лицу.

— Сестрёнка?  Совёнок... Она скоро появится. И сова явно не на твоей стороне. Я воспитал её на моей правде. Что её старшая сестра... сдала их родителей, чтобы спасти свою шкуру, а потом сбежала.

— Врёшь... — но протест Вероники был слабым. Она чувствовала, как внутри всё рушится. Её месть, правота, моральное превосходство, всё рассыпалось в прах, оставив только две изломанные души в комнате.

— Ладно, — прошептала она, закрывая глаза на секунду. Слёзы, острые и горячие, подступили к горлу. Она боролась с ними, но они катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на её лице. — Теперь твоя очередь.

Она негромко свистнула. Вошёл Шрам. В руках он нёс старую канистру. Пахло бензином.

Волчица подошла к камину, взяла щипцами тлеющее полено. Рука дрожала.

— Барс. Попроси прощения. За папу. За маму. За маленькую Милану, чью жизнь ты украл. Попроси, и это быстро закончится.

Он смотрел на огонь в её дрожащей руке, на её мокрое от слёз лицо. И в его взгляде не было страха. Была та же самая, зеркальная скорбь.

— Не... не буду я просить... у тебя... — выдохнул он. — Ты и так всё понимаешь. Теперь. Мы оба понимаем.

— ПОПРОСИ! — закричала она внезапно, и в крике прорвалась вся её боль, вся ярость и беспомощность.— ЗАСТАВЬ МЕНЯ НЕНАВИДЕТЬ ТЕБЯ ДО КОНЦА! НЕ ЗАБИРАЙ У МЕНЯ ЭТУ НЕНАВИСТЬ! Я ПЯТЬ ЛЕТ ЭТИМ ЖИЛА!

Но он молчал. И в его молчании было больше силы, чем в любом крике. Он принял её боль и увидел в ней себя. И это было страшнее любой пытки.

Она упала на колени перед ним, рыдая раздирающими душу рыданиями, от которых содрогнулся даже Шрам. Ведьма в дверях замерла, прикрыв рот ладонью.

— Я не могу... я не могу тебя простить... — всхлипывала Вероника, сжимая голову руками. — Но я понимаю... Боже, я всё понимаю... и от этого ещё больнее...

Барс медленно, с трудом протянул руку.  Чтобы коснуться её волос. Жест был отцовским, прощальным.

— Твоя месть... чище моей, девочка... — прошептал он. — Я мстил за мёртвого. Ты ищешь живую. И ещё... твой наставник... Ричард. Он всё знал. С самого начала. Про отца. Про меня. Он... использовал тебя. Будь осторожна.

Вероника замерла. Слёзы ещё текли, но в её глазах зажёгся новый огонь : ясный, беспощадный.

Она встала. Достала пистолет с внутреннего кармана, тот самый, с маркой «Грязи»,который она всегда носила с собой. Её рука больше не дрожала.

— Прощай, Барс, — тихо. — Наши счёты закрыты.

Выстрел прозвучал негромко в звукоизолированном кабинете. Он был.. милосердным избавлением для них обоих.

Вероника стояла, глядя на тело, и чувствовала, как последние пять лет её жизни крошатся в пыль. Месть совершилась. Но она принесла только бесконечную пустоту и страшную правду о Ричарде.

Она обернулась к Шраму и Ведьме, её единственной семье теперь. В её глазах они прочитали всё: боль, прозрение, усталость и новую решимость.

И в этот самый момент, когда она открыла рот, чтобы что-то сказать, к её правому виску прижался ствол.

Из-за её спины, из тени тяжёлых штор, вышла девочка. Четырнадцать лет. Голубые глаза, как осколки того же самого моря, что и у Вероники. Но в них не было слёз. Только  отточенная ненависть и взрослая боль. В её руке пистолет. Тот самый пистолет с меткой Грязи,такой же,как у Вероники.

— Предательница, — тихо, но чётко сказала Милана. Голосок был не по-детски спокойным. — Ты пришла. Наконец-то. Теперь моя очередь.

Одна месть закончилась. Другая — только начиналась.