11. Начало конца.
Я помню тот день. Он пах маминым пирогом и папиным табаком, а закончился запахом железа и пустой тишиной. Говорят, человек умирает однажды. Лгут. В то утро я умерла вместе с ними, а из моей оболочки вышло что-то другое. Что-то, что больше не умело плакать, зато научилось ждать. Это было не рождение. Это была казнь девчонки, которой я когда-то была.
Утро воскресенья началось с трещины в небе ,яркий, почти весенний свет резал глаза, но не мог растопить ледяной комок под ребрами. Вероника проснулась от собственного резкого вздоха, как будто ей не хватало воздуха всю ночь. Сердце билось тяжело и неровно, будто предчувствуя что-то, что ум отказывался формулировать.
Дом был полон обычных, уютных звуков. На кухне шипел чайник, пахло свежесваренной манной кашей. Мама что-то напевала, вытирая стол. Папа, уже одетый, пил чай и читал газету, изредка кряхтел. Милана, устроившись под столом, серьезно объясняла Муське, почему нельзя забираться на шторы. Все было так привычно, так прочно, что тревога казалась идиотизмом. Наверное, просто нервы. Просто вчерашний инцидент с незваными гостями.
Она встала, потянулась к окну. На улице было пусто и солнечно. Казалось, весь мир вымер. Эта тишина была неестественной.
«Надо отвлечься», — решила она про себя. Дома было душно от этого показного спокойствия. «Пойду к Кате».
***
Катя открыла дверь с сияющей улыбкой. У нее тоже было странное утро : Вахит, обычно молчаливый как рыба, утром принес ей коробку рафаэлло и сказал, что будет занят до вечера, «по делам». Они пили чай с этими сладкими шариками, болтали о пустяках, смеялись. Катя щебетала о планах на лето, о том, что, может, поедет с Вахитом на море, если он договорится.
Вероника слушала вполуха, кивала, но внутри все сжималось. Она смотрела на подругу, такую легкую, беззаботную, еще не знающую, насколько хрупок этот мир за окном, и чувствовала себя древней старухой, несущей на плечах груз чужой, еще не случившейся беды.
И тут зазвонил домашний телефон Кати. Резко, настойчиво.
Катя, сморщив носик, подняла трубку.
— Алло?
И лицо ее изменилось. Сначала появилось недоумение, потом растерянность. Она посмотрела на Веронику широко раскрытыми глазами.
— Да... она здесь. Что? Кто это? Дядя? Что случилось?
Вероника замерла. Весь мир сузился до белой пластиковой трубки в руке подруги.
Катя протянула ей телефон, ее пальцы дрожали.
— Вер... тебя. Там... я не поняла.
Вероника взяла трубку. В первые секунды она услышала не голос, а хаос. Гулкий грохот, как будто что-то тяжелое упало. Чей-то приглушенный, нечеловеческий стон. Звон бьющегося стекла. И потом – голос. Мамин голос. Но не тот, теплый, с хрипотцой. А высокий, пронзительный, сорванный в самом страшном крике, который она когда-либо слышала. Крик, в котором было все: ужас, боль, мольба и... прощание. Он оборвался. Резко. На полуслове.
Потом – гробовая тишина. И тихий, детский плач. Милана.
— Мама? Папа? — прошептала Вероника в трубку, но в ответ была только пустота, а потом короткие гудки.
Трубка выскользнула из ее пальцев и упала на пол с глухим стуком. Она не слышала, как закричала Катя. Не видела, как та бросилась к ней. Она видела только солнечный луч на линолеуме и слышала в ушах нарастающий, оглушающий рев собственной крови.
***
Тем временем на Татарской улице разыгрывался другой финал. Встреча с Хади Такташом, которая должна была быть «деловой», обернулась кровавой бойней. Кто-то не сдержался. Кто-то первым рванулся за ствол. Прозвучали выстрелы.
Валера, получив в первые же секунды удар монтировкой по голове и ощутив глухую, горячую боль в животе от удара ножом, почти не чувствовал собственного тела. Он бился в полумраке дымного подвала, руководствуясь одним инстинктом, и в его помутневшем сознании вспыхивало только одно: «Вероника. Дом. Эти люди вчера...»
Рядом хрипел, хромая, Вахит – ему прошили ногу штырем. Вова Адидас, прикрывая отход, сломал руку. Кощей, прибывший на подмогу с людьми, уже не мог остановить мясорубку – только вытаскивал своих из-под огня. Были крики, сирены, запах пороха и крови. Но все это для Валеры было фоном. Главное было в голове, как набат: «Она одна. Они пришли. Надо к ней».
Его, истекающего кровью, выволокли на улицу и втолкнули в машину. Он бормотал сквозь сжатые зубы, хватая Кощея за рукав: «К Волковым... Надо... Они...» Кощей, с лицом, почерневшим от ярости и бессилия, только кивал, крича водителю везти в больницу, понимая, что опаздали. Опаздали навсегда.
***
Вероника бежала. Катя пыталась удержать ее, кричала что-то, но она вырвалась. Она летела по знакомым улицам, не чувствуя под собой ног, не замечая людей, луж, машин. В голове стучало только одно: «Это сон. Это кошмар. Сейчас проснусь».
Но она не проснулась. Она добежала до своего дома и уперлась в стену из спин. Милицейские машины с мигалками, оцепление, толпа зевак, растянутая желтая лента с роковыми словами: «Место происшествия». Воздух пах странно,холодом, пылью и чем-то металлическим, тяжёлым.
Ее не пускали. Какой-то молодой милиционер, бледный как смерть, пытался ее оттеснить.
— Туда нельзя, девушка. Родственница?
— Я... я живу здесь. Моя семья... — ее голос звучал чужим, тонким, как лезвие.
Его лицо исказилось жалостью. Он пропустил ее под ленту.
Она увидела подъезд. Дверь в их квартиру была распахнута настежь, изнутри лился яркий, неестественный свет ламп. На полу в прихожей, на любимой маминой половице с розами, лежали грубые, темные пятна. Несколько пятен. Ведущие в гостиную.
И там... под белыми, страшными простынями, лежали две узнаваемые по силуэту фигуры. Большая и поменьше. Рядом на полу, в сиянии разбитого утреннего солнца, валялись вещи : папины очки с переломанной дужкой, мамин фартук, Миланина заячья пищалка. И окровавленный кухонный нож, и что-то тяжелое, черное, похожее на пистолет.
Вероника застыла на пороге. Мозг отказывался складывать картинку в целое. Это не могло быть здесь. Не в их доме. Не на их половице.
— Мама? — тихо позвала она, и голос сорвался в шепот. — Папа? Миланка? Шутки... это шутки, да?
Она сделала шаг, потом еще один, как лунатик. Сотрудник в штатском попытался ее остановить, но она его не видела. Она упала на колени рядом с белым холстом, под которым угадывался контур отцовского плеча, и потянула за край.
— Не надо, детка, не надо смотреть, — услышала она чей-то голос, но было уже поздно.
Она увидела. И мир рухнул. Перестал существовать. Вместо него осталась только черная, беззвучная пустота, в центре которой выла раскаленная боль. И из этой пустоты вырвался крик. Не ее, а кого-то другого, чей-то душераздирающий, животный вой, от которого содрогнулись даже видавшие виды оперативники. Она билась головой о пол, царапала его пальцами, хватая воздух, которого не хватало.
— Нет! Нет, нет, нет! Это сон! Папа, скажи, что это сон! Мама! Милана! Проснитесь! ПРОСНИТЕСЬ!
Ее оттаскивали, но она вырывалась, цепляясь за край простыни, за холодную, неживую руку отца. Потом она услышала тихий, жалобный писк. Из-под дивана, весь взъерошенный, с перемазанными в чем-то темном лапками, выполз Муська. Он подошел к ней, уткнулся мокрым носом в ее колени и замер, дрожа мелкой дрожью. Единственное живое существо во всей этой могиле.
К ней подсела женщина-психолог, говорила что-то тихое, гладила по руке. Капитан, руководивший выездом, с лицом, высеченным из гранита, спросил:
— Вероника? Твой отец... у него не было врагов? Кто-то угрожал? Вчера, может, кто-то приходил?
Она подняла на него мокрое от слез и слюны лицо, но не могла вымолвить ни слова. Враги? У папы? Добросовестного инженера? У мамы, которая всех кормила пирожками? У маленькой Миланы? Это была какая-то чудовищная ошибка!
В дверях, запыхавшаяся, с глазами полными ужаса, появилась Катя. Она обвела взглядом комнату, пятна на полу, простыни, подругу, сломанную на коленях, и ее собственное лицо стало маской леденящего понимания. Она подошла, опустилась рядом, обняла Веронику за плечи, прижала к себе. И в этот момент Катя поняла, что видит свою лучшую подругу в последний раз. Ту самую, шестнадцатилетнюю Веронику с ямочками на щеках и верой в справедливость. Она умерла здесь, на этом полу. И то, что поднимется через минуту, будет уже кем-то другим.
***
Больница. Морг. Белые стены, запах хлорки и смерти. Официальные слова. Констатация. «Причинены телесные повреждения, несовместимые с жизнью... Ваша сестра... тело... будет позже...» Бумаги. Печати. Все плыло, как в тумане.
Вероника стояла в холодном коридоре, прижимая к груди завернутого в ее кофту Муську. Она была абсолютно одна. Пустота внутри была настолько всепоглощающей, что даже боль отступила, превратившись в ледяное, кристально-ясное бесчувствие.
И тогда она увидела их. Тех самых двоих. Из вчерашнего вечера. Они стояли в другом конце коридора, у выхода, курили. Смотрели прямо на нее. И в их взглядах не было ни злорадства, ни страха. Была спокойная, деловая уверенность. Работа сделана.
Этот взгляд стал спичкой, брошенной в бензин. Пустота внутри взорвалась ослепительной, белой яростью. Она осторожно поставила кофту с котенком на скамейку и пошла к ним. Не побежала. Пошла. Ее шаги гулко отдавались в кафельном коридоре.
— Вы, — ее голос был тихим, хриплым, но резал тишину, как нож. — Это вы.
Они даже не шелохнулись, только усмехнулись.
— Я вас запомнила, — продолжала она, останавливаясь в двух шагах. Вся ее фигура, обычно такая прямая, сейчас была согнута, но не от горя, а от сосредоточенной, звериной ненависти. — Я запомню каждого. Каждого, кто с вами. Ваши лица. Ваши имена. Ваши конторы. Вы думаете, все кончено? — Она сделала шаг вперед. — Это только начало. Я найду вас. Я разорю. Я уничтожу. Я сожгу ваш проклятый мир дотла. Клянусь. Клянусь их памятью. Вы услышите обо мне. Все услышат.
Они перестали улыбаться. В их глазах мелькнуло сначала недоумение, потом легкое раздражение, как от назойливой мухи. Один из них бросил окурок и цыкнул:
— Иди отсюда, девочка, пока цела.
Но она уже не слышала. Она повернулась и пошла обратно, к своему котенку, к своей новой, страшной реальности. Ее спина была прямой как струна.
И в этот момент, из-за угла, где стояли автоматы с водой, на нее упал чужой взгляд. Мужчина лет тридцати, в темном плаще. Высокий, худощавый, с резкими, незнакомыми чертами лица и пронзительными, слишком внимательными глазами. Он наблюдал за всей сценой молча, не двигаясь. Его лицо не выражало ни жалости, ни злорадства. Только холодный, аналитический интерес. Как будто он смотрел на начало какого-то долгого и важного эксперимента.
Он видел, как сломанная девчонка превращается во что-то иное. Видел клятву, брошенную в лицо палачам. И, повернувшись, тихо растворился в полумраке больничного коридора, оставив после себя лишь легкое ощущение чужого, недоброго внимания.
Вероника этого не заметила. Она взяла Муську, завернула его потуже и вышла на улицу. В мир, в котором у нее больше не было семьи. Осталась только месть. И новое, тяжелое, как панцирь, имя, которое она с этого дня наденет на себя, как броню: Волчица.